«Она опять втихаря деньги крысит, я точно знаю», — голос свекрови донёсся из кухни сквозь неплотно прикрытую дверь. Нелли стояла в коридоре с пакетом из аптеки и слушала. Она только что вернулась за лекарством для дочки — у Полины третий день температура, и врач прописал антибиотик за восемьсот рублей, который Нелли купила из своих «карманных» денег, потому что попросить у мужа означало бы пройти через процедуру допроса с пристрастием.
— Мам, ну откуда ты знаешь? — голос Романа звучал вяло, как у человека, которому лень спорить.
— А оттуда, что у неё зарплата сорок пять, а она отдаёт мне тридцать. Где остальные пятнадцать? На что она их тратит? На помады? На ногти? Я в её годы на себя копейки не тратила, всё в дом несла!
— Ну, у неё же проездной, обеды...
— Какие обеды?! Я ей каждый день контейнер с едой собираю! Она обязана носить с собой домашнее и не тратить деньги в столовых! А если она выбрасывает мою еду и покупает себе бизнес-ланч за триста рублей — это предательство, Рома! Предательство семьи!
Нелли прислонилась к стене. Пакет с антибиотиком тихо шуршал в её руке. Контейнер с едой. Свекровь действительно каждое утро ставила на стол пластиковый контейнер — с варёной гречкой и куриной котлетой, одинаковой каждый день, безвкусной и холодной. Нелли носила его на работу, как послушная девочка, а потом, когда коллеги шли обедать в кафе напротив, сидела за своим столом и давилась этой гречкой, чувствуя себя заключённой в тюрьме, где даже меню не меняется.
Один раз — один-единственный раз — она купила себе салат «Цезарь» за двести восемьдесят рублей. Вечером свекровь нашла в её сумке чек, который Нелли забыла выбросить. Скандал длился два дня.
Они жили у свекрови. В её трёхкомнатной квартире на окраине города. Нелли и Роман занимали маленькую комнату с дочкой, свекровь — большую спальню, а третья комната была «гостиной», в которую Нелли заходить не рекомендовалось, потому что там стоял «хороший диван» и «дорогие шторы», и трёхлетняя Полина могла что-нибудь испортить.
Роман зарабатывал шестьдесят тысяч. Нелли — сорок пять. Итого — сто пять. Из них семьдесят отдавалось свекрови — Зое Григорьевне — на «общий котёл». Коммуналка, продукты, «непредвиденные расходы». Оставшиеся тридцать пять тысяч делились так: двадцать — Роману на бензин, обеды и «мужские нужды», пятнадцать — Нелли на всё остальное: проезд, одежду себе и дочке, лекарства, средства гигиены.
Пятнадцать тысяч на месяц. Пятьсот рублей в день. На себя и на ребёнка.
При этом Зоя Григорьевна получала пенсию в тридцать восемь тысяч, о которой никогда не упоминала. Эти деньги были «её личными», и их обсуждение было табу. Куда они уходили, Нелли могла только догадываться: новая шуба каждый сезон, «оздоровительные» поездки в санаторий два раза в год, дорогая косметика, еженедельный визит к парикмахеру.
Свекровь жила как королева. Нелли жила как прислуга с пропуском на выход.
— Рома, мне нужно поговорить с тобой, — сказала Нелли вечером, когда Полина уснула. Она специально дождалась момента, когда свекровь ушла в свою комнату смотреть сериал.
— Опять? — Роман лежал на кровати с телефоном. — Даш, я устал. Давай завтра.
— Нелли, — поправила она. — Меня зовут Нелли, а не Даша. Даша — это кто?
— Что? Нет, я просто... оговорился. Устал.
Она посмотрела на него. «Оговорился». Ладно.
— Рома, Полине нужны зимние сапоги. Она из старых выросла. Нормальные стоят три с половиной тысячи. У меня на карте тысяча двести. До зарплаты две недели. Мне нужны деньги.
— Попроси у мамы из общего, — пожал плечами Роман. — Она же на детские вещи даёт.
— Она не даёт, Рома. Она даёт на то, что считает нужным. В прошлый раз она купила Полине колготки за сто рублей в «Фикс Прайсе», которые порвались в первый же день. А когда я попросила на нормальную обувь, она сказала: «В моё время дети бегали в резиновых сапогах и не жаловались».
— Ну, мама немного старомодная...
— Мама экономит на нашем ребёнке, чтобы ездить в санаторий. Это не старомодность. Это жадность.
— Не говори так о маме! — Роман сел на кровати. В его голосе появились знакомые нотки обиды. — Она нас приютила. Мы живём в её квартире бесплатно. Она готовит, стирает, убирает. Она святая женщина!
— Она не приютила нас, Рома. Она купила нас. За семьдесят тысяч в месяц. Это рыночная цена аренды двухкомнатной квартиры в нашем районе. Мы платим за проживание — только не арендодателю, а твоей маме. И сверху — ещё бесплатный труд: я стираю, глажу, мою полы, готовлю по выходным, вожу Полину в садик. А она сидит в своей спальне и считает мои чеки.
— Ты преувеличиваешь.
— Я преуменьшаю. Сегодня я услышала, как она назвала меня воровкой. За спиной. Тебе. А ты — молчал.
Роман отвёл глаза.
— Она просто переживает...
— Она не переживает. Она контролирует. Каждый рубль, каждый кусок, каждый шаг. Ты знаешь, что она проверяет историю покупок на моей карте? Я нашла свой телефон разблокированным на кухне, когда вернулась из ванной. Она залезла в моё банковское приложение.
— Может, случайно...
— Случайно ввела мой пин-код? Который я ни разу никому не называла? Рома, она подсмотрела его, когда я платила в магазине. Она стояла за моей спиной и запоминала.
Роман молчал.
— Мне нужны деньги на сапоги для Полины, — повторила Нелли. — Три с половиной тысячи. Из твоих двадцати.
— У меня нет лишних, — буркнул Роман. — Бензин подорожал, плюс страховку надо продлять.
— У тебя есть. Ты в пятницу ходил с друзьями в бар. Я видела чек на две тысячи четыреста. Два коктейля и бургер. На коктейли у тебя есть, а на сапоги дочери — нет?
— Это другое! Это мой отдых! Я работаю!
— Я тоже работаю, Рома. И мой «отдых» — это стирка твоих носков и готовка ужинов, которые твоя мама критикует каждый вечер.
— Хватит! — Роман вскочил. — Хватит считать мои деньги! Ты как мама — вечно с калькулятором! Только мама хотя бы о семье думает, а ты — только о себе!
— О себе? Я прошу на сапоги ребёнку!
— Купи в секонд-хенде! Или на «Авито» поищи! Нечего новые покупать, она из них через сезон вырастет!
Нелли замолчала. Она смотрела на мужа — на этого мужчину, который тратил две тысячи на коктейли, но жалел три с половиной на обувь дочери. На мужчину, который позволял матери называть жену воровкой и не вступался. На мужчину, который случайно назвал её чужим именем.
— Кто такая Даша? — спросила она.
— Что?
— Ты назвал меня Дашей. Полчаса назад. Кто это?
Роман побледнел.
— Я... это коллега. Просто имя на языке было, мы целый день вместе работали над проектом...
— Ты краснеешь, Рома.
— Я не краснею! Хватит выдумывать! Ты параноик! Мама была права — у тебя с головой проблемы!
Он схватил телефон и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Полина заворочалась в кроватке, захныкала. Нелли подошла, поправила одеяло, погладила дочку по голове.
— Тише, маленькая. Спи. Мама рядом.
На следующий день Нелли вышла на обед. Не в столовую. Не с контейнером. Она пошла в торговый центр через дорогу от офиса и купила Полине зимние сапоги. Розовые, с мехом, на тёплой подкладке. Три тысячи четыреста рублей. Она заплатила своей картой — той самой, историю которой проверяла свекровь.
Потом она зашла в кафе и заказала салат «Цезарь». Двести восемьдесят рублей. Съела его медленно, глядя в окно на серый ноябрьский город, и впервые за два года не чувствовала вины.
Потом она открыла телефон и написала подруге: «Лен, можно я поживу у тебя пару недель? С Полиной. Объясню при встрече».
Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Ключи под ковриком. Чайник горячий».
Вечером Нелли вернулась домой в обычное время. Поставила пакет с сапогами у двери. Переоделась. Покормила Полину. Уложила. И начала собирать вещи.
Зоя Григорьевна учуяла неладное через двадцать минут. Она появилась в дверях комнаты — в халате, с кружкой чая, с тем самым взглядом инспектора.
— Что это ты делаешь? — спросила она, глядя на открытый чемодан.
— Собираюсь, — ответила Нелли, не поворачиваясь.
— Куда?
— Уезжаю. С Полиной. Сегодня.
Тишина длилась три секунды.
— Рома! — крикнула свекровь. — РОМА! Иди сюда! Твоя жена с ума сошла!
Роман прибежал из кухни с бутербродом в руке.
— Что случилось?
— Она уходит! — Зоя Григорьевна ткнула пальцем в Нелли. — И ребёнка забирает! Скажи ей, что она никуда не пойдёт!
Роман посмотрел на чемодан. Потом на жену. Потом на мать.
— Даш... Нелли... Ты серьёзно?
— Серьёзно, — Нелли застегнула чемодан. — Я ухожу. Не из-за сапог. Не из-за контейнера с гречкой. Не из-за салата за двести восемьдесят рублей. Я ухожу, потому что два года живу в доме, где меня считают воровкой за то, что я покупаю лекарство дочери из своих денег. Где мою зарплату проверяют, как налоговую декларацию. Где мне запрещено есть в кафе, покупать вещи и тратить деньги, которые я заработала сама.
— Ты живёшь в моей квартире! — взвизгнула Зоя Григорьевна. — Бесплатно!
— Я плачу вам тридцать тысяч в месяц, Зоя Григорьевна. Это не бесплатно. Это аренда. Только в обычной аренде хозяин не лезет в мою сумку и не считает мои чеки.
— Это семейный бюджет!
— Это ваш бюджет. Мой бюджет — пятнадцать тысяч в месяц, из которых я покупаю памперсы, лекарства и проездной. А вы на свои тридцать восемь тысяч пенсии ездите в санаторий и покупаете крем за пять тысяч рублей. Вот и вся ваша «забота о семье».
Зоя Григорьевна побагровела.
— Как ты смеешь! Мои деньги — мои! Это моя пенсия!
— А мои деньги — мои. Это моя зарплата. И моя премия. И мой салат. И сапоги моей дочери. Вот они, кстати, — Нелли подняла пакет. — Розовые. Три тысячи четыреста. Можете записать в свою тетрадку как «хищение из общака».
Она взяла чемодан в одну руку, Полину — во вторую. Дочка, разбуженная криками, прижималась к маме, сонно моргая.
— Рома, скажи ей! — Зоя Григорьевна толкнула сына в спину. — Останови её!
Роман стоял в дверях. Бутерброд в его руке развалился, колбаса упала на пол. Он смотрел на жену и не мог ничего сказать. В его глазах было понимание — тусклое, запоздалое, бесполезное.
— Нелли... — начал он.
— Не надо, — она покачала головой. — Ты выбрал маму. Давно. Я просто два года этого не замечала.
Она вышла в коридор. У двери надела новые сапоги на Полину — розовые, с мехом, тёплые. Дочка посмотрела на них и впервые за вечер улыбнулась.
— Мам, красивые!
— Красивые, малышка. Пойдём.
Нелли открыла дверь. За спиной — крики свекрови, молчание мужа, запах гречки из контейнера. Впереди — лестница, подъезд, такси, подруга с горячим чайником.
Она закрыла дверь. Тихо. Без хлопка. Как закрывают тетрадку с чужими расчётами, в которых для тебя не предусмотрена ни одна графа…