Чайник засвистел, и в ту же секунду зазвонил телефон. Двадцать один сорок — Зоя глянула на микроволновку. Номер незнакомый, московский, она почему-то не сбросила.
— Бабушка Зоя? — тоненький мальчишеский голос. — А у вас… а у вас есть Лего?
Зоя стояла с трубкой у уха и не могла понять, кто это. Её никто никогда не называл бабушкой. У неё двое внуков от Иринки, одному шесть, второму три — они зовут её «баба Зоя», без «бабушки». А этот голос её вообще не знал, и она его не знала, но он почему-то знал, что она есть.
— Это… кто это?
В трубке возня. Потом другой голос, взрослый, женский, знакомый, но не сразу.
— Тёть Зой, это я. Света.
Зоя села на табурет. Чайник за спиной свистел уже минуту, она не слышала.
— Светка?
— Тёть Зой, простите, что так поздно. Витька вас набрал, он у меня пока ещё не понимает, что можно, а что нельзя… Я его уложу и перезвоню через десять минут, можно?
— Можно, — сказала Зоя и отключилась.
Чайник она сняла с конфорки не сразу. Стояла и смотрела на плитку над плитой. Жирная капля с позапрошлого воскресенья, надо протереть. Светка. Которая ей звонила последний раз… когда? На Восьмое марта два года назад? Или три?
Перезвонила через двенадцать минут.
— Тёть Зой, я вас не разбужу?
— Я не сплю, говори.
— Тёть Зой… Я буду сразу, ладно? Витьке восемь лет. Ему поставили РАС. Ну, аутизм. Он не тяжёлый, он говорящий, он в быту — но учиться в обычной школе не может, его там затравили за полгода. У нас в Туле нет нормальной спецшколы, одна коррекционка, и там с ним никто заниматься не будет. А у вас в Москве есть «Ковчег». Я узнавала, туда можно по месту жительства. Тёть Зой… Можно мы к вам приедем? На два года. Пока Витя не адаптируется. Я работаю удалённо, копирайтером, я всё сама — еду, уборку, лекарства. Мне нужна только прописка и комната.
Зоя молчала. Сколько молчала — не знала.
— Света, а Вадим твой где?
— Мы развелись четыре года назад. Он Витю… он от него отказался, когда диагноз поставили. Сказал, что это не его сын. Ну, в смысле, что «такой» — не его. Алименты платит, пятнадцать тысяч.
— А мама твоя?
— Мама умерла в прошлом августе. Онкология. Я вам не сообщала, я… я вообще никому почти не сообщала.
Зоя закрыла глаза.
— Приезжай в субботу. Поговорим.
— Тёть Зой, спасибо. Спасибо вам.
— Я ничего не обещала.
— Я знаю. Спасибо, что не сразу «нет».
Положила трубку. Чай пить уже не хотелось.
В пятницу с утра Зоя позвонила Ирине. Иринка старшая, тридцать восемь, работает в банке, квартира в Митине, муж нормальный, двое пацанов. С Иринкой можно советоваться — она не взорвётся. Оксанка взрывается всегда, с одиннадцати лет, с тех пор, как отец ушёл.
— Мам, ты чего с утра пораньше?
— Ирин, приезжайте вечером. С Оксаной вдвоём. Без мужиков и без детей.
— Мам, что случилось?
— Приезжайте.
Приехали в семь. Ирина с термосом, Оксанка с пакетом мандаринов — в апреле мандарины, смешно, но Оксанке всегда мандаринов хочется. Сели на кухне.
Зоя рассказала всё. Про Светку, про Витю, про «Ковчег», про два года.
Ирина поставила чашку.
— Мам. Ты серьёзно?
— Я пока ничего не решила.
— Ты пока не решила, но уже зовёшь её в субботу. Мам, ты в своём уме?
Оксана сидела прямо, руки на коленях, губы сжаты. Она всегда так сидела перед скандалом.
— Оксан, ты скажи чего-нибудь, — повернулась к ней Ирина.
— Я скажу. Мам, если ты её пустишь — ты нас теряешь. Я серьёзно говорю. Я Лёшку сюда больше не привезу.
— Оксан…
— Мам, у меня вторая беременность, я тебе не говорила ещё, потому что семь недель всего. Мы с Андреем в однушке вчетвером будем жить. Вчетвером, мам. А ты трёшку свою чужой бабе отдашь?
— Света мне не чужая.
— Она тебе не дочь! — Оксанка повысила голос. — Она тебе никто! Она вас с папой видела три раза в год, и то потому что папа настаивал! Она маму свою любила, а не тебя! А теперь ей квартира понадобилась — сразу «тёть Зой»!
— Оксана, — сказала Ирина тихо. — Погоди. Мам, я по делу. Эту квартиру папа оставил тебе. В наследство. Ты её двадцать лет не переписываешь ни на меня, ни на Оксанку, и я молчу. Я молчу, мам. Но если ты её даёшь Светке с её сыном — это уже не молчать. Ты пропишешь её с ребёнком — и всё. Ребёнка-инвалида выселить нельзя, продать нельзя. Ты на двадцать лет минимум её туда запускаешь, а не на два.
— Я без прописки.
— Мам, без прописки ребёнка в «Ковчег» не возьмут. А ребёнка до четырнадцати без матери не прописывают, ты в курсе вообще? Или ты сейчас скажешь — «пропишу Витю одного», а нотариусу как это объяснишь?
Зоя молчала. Про это она не знала. Но сказать «не знала» Иринке сейчас — значит признать, что та с самого начала права.
— Расписку возьму, — сказала Зоя. — Со Светы. Что через два года выписываются добровольно.
— Мам. — Ирина даже усмехнулась. — Расписка — это бумажка. Суд её рвёт. Ты у нас в банке юристов спроси — любого.
— Я спросила себя. Мне хватит.
— А вы, — сказала она дочерям через минуту, — если я её не пущу — сами её пустите?
— Что? — Оксанка вскинулась.
— Я говорю — если я откажу. Вы сами её пустите? Ну, временно, пока она что-то не найдёт.
— Мам, ты совсем? У меня двухкомнатная, у меня Лёшка и муж.
— У меня в Митине Сашка и Димка, мам.
— Понятно.
— Что тебе понятно?
— Всё понятно, девочки. Езжайте домой. Я подумаю.
Ирина встала, поджала губы.
— Мам, подумай нормально. Не как обычно — «я всем должна».
— А Светке кто поможет? — спросила Зоя. — Вот конкретно — ты можешь сказать, кто ей поможет?
— Государство пусть помогает. На то оно и есть.
— Ира, ты в банке работаешь. Ты как никто знаешь, как государство помогает.
Ирина ничего не ответила. Надела пальто, вышла в коридор.
Оксанка в дверях развернулась.
— Мам. Я вот что тебе скажу. Если она завтра приедет, и ты её оставишь — я к тебе с Лёшкой не приеду. Нисколько. Поняла?
— Поняла.
— Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно, Оксан. Езжай.
Закрыла дверь. Постояла. Вернулась на кухню. Мандарин один на столе остался, Оксанка забрала пакет. Зоя взяла мандарин, начала чистить. Кожура лезла плохо.
До четырёх утра она не спала. Достала из шкафа альбомы — старые, клеёнчатые, с плохо приклеенными фотографиями.
Нашла ту, 1999 года. Дача в Калужской области, июль. Лёня в майке, Света семнадцатилетняя — только поступила в институт — обнимает отца. Лёня смеётся. Зоя сбоку, в синем сарафане, который ей тогда нравился, а сейчас бы она его никому не показала. Рука у неё опущена, ничего не делает. Света её не обнимает, Зоя Свету — тоже.
Она вышла за Лёню в тридцать девять. У неё уже были Иринка пятнадцати лет и Оксанка одиннадцати — её собственные, от первого мужа, который уехал на вахту и не вернулся. У Лёни была Света, семнадцать, жила с матерью в Туле. Они с Лёней прожили тринадцать лет. Света к ним приезжала — на дни рождения отца, на Новый год, один раз на две недели летом. Приезжала вежливая, тихая, не мешала. Зоя её не обнимала, потому что у девочки была своя мать, живая и здоровая, и лезть туда казалось неприличным.
В 2012 Лёня умер. Инфаркт, за восемь дней сгорел. Ему было пятьдесят восемь. Света прилетела на похороны, стояла у гроба, держала Зою за локоть. Потом они пили чай на этой кухне, и Света сказала: «Тёть Зой, спасибо вам, что папе со мной не было трудно». Зоя не поняла тогда, что это значит. Сейчас, через тринадцать лет, начала понимать.
Потом Света звонила раз в два-три года. Поздравить. Зоя поздравляла в ответ. Вот и весь контакт.
Зоя сидела на полу, среди фотографий, и вспоминала. Как Лёня, за месяц до смерти, сказал ей за ужином: «Зой, ты обещай мне одну вещь. Если что — ты Светку не бросай». Она тогда засмеялась: «Лёнь, ты чего удумал, тебе пятьдесят восемь!» Он серьёзно сказал: «Обещай». Она сказала: «Обещаю. Не знаю, как у нас со Светкой сложится. Но я её не брошу».
И — что? Бросила? Не бросила? А Зоя ей разве звонила? Ни разу не позвала. Ни на Новый год, ни летом. Ни разу за тринадцать лет.
Потому что — неудобно. Потому что — у Светы мать есть. Потому что — моим девочкам не понравится. Потому что — мало ли что она подумает, я ей не мать, лезть не буду.
А теперь Свете сорок, мать умерла, муж бросил, сын больной. Светка звонит, впервые в жизни просит. И Зоя думает — а как же Иринка с Оксанкой?
Она сидела на полу до четырёх утра. Потом встала, попила воды из-под крана — не из фильтра, прямо из-под крана, как в детстве, — и пошла спать. Решение приняла где-то между кухней и спальней. Не красивое решение. Обыкновенное.
В субботу в одиннадцать приехала Света. С Витей. С двумя сумками и жёлтым пластмассовым чемоданом «Lego Star Wars».
Света стояла в дверях, в куртке, которую носили лет десять назад — зелёной, дутой, с царапиной на рукаве. Постарела. Зое сорок пять казалось молодостью, а Свете сорок — казалось, ей под пятьдесят. Круги под глазами, волосы обесцвеченные, но у корней серые.
— Тёть Зой, здрасьте.
— Заходите.
Витя — худой, в очках, в красной толстовке — не здоровался. Он зашёл, посмотрел на Зою, потом на стену за Зоей, потом — в глубину коридора. И пошёл.
— Вить, разуйся, — сказала Света.
Витя вернулся, разулся, пошёл снова.
— Он у меня окна любит, — объяснила Света тихо. — Как в новое место приходит — сразу к окну. Это у него… ну, такое.
Витя дошёл до окна в большой комнате, встал, прислонился лбом к стеклу. Смотрел во двор. Зоя смотрела на него — сзади, мальчишка, восемь лет, макушка стриженная плохо, неровно.
Сели на кухне. Зоя поставила чайник.
— Свет, — сказала она. — Я тебя оставлю. На два года, как договаривались. Пропишу вас с Витей обоих — иначе в «Ковчег» не возьмут, я знаю уже.
— Тёть Зой…
— Погоди. Расписку с тебя возьму. Что через два года выписываетесь добровольно. Я знаю, что расписка — бумажка, и ты знаешь. Это я для своих девочек. Им скажу — расписка есть. Чтобы им спать спокойнее. А нам с тобой — чтоб помнили, о чём договорились. Всё, Свет.
Света посмотрела на неё.
— Тёть Зой. Я подпишу что угодно.
— Вот и подпишешь.
Света молчала.
— Тёть Зой. Я вам деньги буду давать. За еду, за коммуналку. Мне сейчас зарплата сорок, алименты пятнадцать. Я могу двадцать отдавать.
— Пятнадцать давай. Коммуналка у меня восемь, еды на двоих мне хватало на пятнадцать, теперь нас трое — будет двадцать пять. Половину — это пятнадцать, вот и отдавай.
— Тёть Зой, я больше могу.
— Пятнадцать давай. У тебя ребёнок с диагнозом, ему лекарства, ему занятия. Не надо больше.
Света заплакала. Тихо, некрасиво, ртом. Зоя не стала её обнимать. Она вообще не умела обниматься с чужими людьми, а Света для неё всё-таки была чужая. Налила ей чай.
— Вить, — позвала Зоя в сторону комнаты. — Иди сюда, я тебе покажу, где будет твоя комната.
Витя не отозвался.
— Он не отзывается на имя сразу, — сказала Света. — Надо подойти и в глаза посмотреть. Я сейчас.
Она встала, пошла. Зоя сидела и смотрела в чашку. В чашке плавала чаинка. Зоя её вытащила пальцем.
Первую неделю они притирались тяжело.
Витя не ел то, что готовила Зоя. Зоя пекла котлеты — Витя смотрел и не ел, потому что котлета в панировке, а он не ест в панировке. Зоя варила суп — Витя не ел суп, если в нём больше трёх ингредиентов. Зоя сердилась, но молча. Света готовила отдельно, для Вити — макароны без соуса, курицу без кожи, огурец свежий нарезанный кружками ровной толщины.
— Свет, ты мне скажи, что он ест, я буду готовить.
— Тёть Зой, не надо. Я сама.
— Да что ты сама-то, сама. Мне не сложно. Скажи и всё.
Света сказала. Зоя записала в блокнот, где у неё обычно были номера поликлиники и сантехника. Лист стала называть — «Витин лист».
На третий день Витя подошёл к Зое в коридоре. Подошёл, встал, посмотрел не в лицо, куда-то в плечо.
— Бабушка Зоя. У вас есть синий фломастер?
— Нет, Вить. У меня ручки только.
— А синий карандаш?
— Карандаш есть. В кладовке. Пошли.
Пошли в кладовку. Зоя нашла карандаш, дала. Витя взял. Не сказал «спасибо» — просто повернулся и пошёл в свою комнату. Зоя смотрела ему в спину.
Вечером Света сказала:
— Тёть Зой, он обычно с первой недели новых людей вообще не трогает. А к вам подошёл на третий день.
— Ну и хорошо.
— Это правда хорошо. Это для него много.
Зоя кивнула. Она не знала, что на это сказать.
Через две недели приехали Иринка с Оксанкой.
Без звонка, в субботу утром. Позвонили в дверь — Зоя открыла, в халате. Они вошли. Света в это время была в кухне, резала морковку. Витя — у окна в большой комнате, смотрел во двор. У него был ритуал — смотреть в окно ровно семь минут после завтрака, Зоя за две недели запомнила.
— Мам, — сказала Ирина с порога. — Значит, всё-таки пустила.
— Пустила.
— И прописала.
— Прописала. Обоих. По-другому нельзя.
Ирина молча сняла пальто. Оксанка не сняла — прошла прямо так.
Оксанка зашла в большую комнату. Увидела Витю.
— Это он? — спросила громко.
Витя вздрогнул. Повернулся. Посмотрел на Оксанку. Посмотрел снова в окно.
— Витя, — сказала Зоя. — Это тётя Оксана. Это тётя Ира. Это мои дочки.
Витя не ответил. У него семь минут не прошло.
Оксанка вышла в коридор. Лицо у неё было красное.
— Мам, выйди со мной.
Вышли на лестничную клетку. Ирина тоже.
— Мам. Ты обещала. Ты мне обещала подумать.
— Я подумала, Оксан.
— Ты меня предала, — сказала Оксанка, и подбородок у неё задрожал, как у ребёнка перед слезами. — Мам, ты меня реально предала. Я тебе говорила — не пускай, а ты пустила. И прописала! Он тебе бабушка, да? А я тебе кто? Я тебе никто, оказывается. Я тебя родила, я с тобой в больнице лежала, когда у тебя камни были — а ты меня… ты меня на Светку променяла. На чужую бабу с чужим ребёнком.
Зоя стояла на лестничной клетке. Лестничная клетка была холодная, пахло краской — кто-то из соседей дверь красил.
— Оксан. Ты мне дочь. Он мне — обещание. Это разные вещи.
— Какое обещание?!
— Отцу твоему отчиму. Лёне. Я ему обещала, что Свету не брошу. Двадцать три года назад.
— Мам, да ты что, сериалов пересмотрела, что ли? Обещание! Лёня пятнадцать лет как умер!
— Тринадцать.
— Да хоть десять! Это не обещание, это бред какой-то! Ты обещание выполняешь, а дочь свою теряешь!
— Я тебя не теряю, Оксан. Это ты меня теряешь. Если хочешь. Но я тебя — нет.
Ирина стояла молча. Смотрела в сторону.
— Оксан, поехали, — сказала она. — Не трави душу ни себе, ни ей.
— Ир, ты её оправдываешь?!
— Я её не оправдываю. Я домой хочу.
Оксанка заплакала. По-настоящему, громко, рукой закрыв лицо. Зоя протянула руку — Оксанка отбила.
— Не трогай меня. Не трогай.
Спустились по лестнице. Зоя вернулась в квартиру. Витя уже отошёл от окна — семь минут кончились. Он стоял посреди комнаты и смотрел на Зою.
— Бабушка Зоя. Почему тётя плакала?
— Потому что у неё братик маленький будет, Вить. И она устаёт.
— А. Хорошо.
И пошёл собирать Лего.
Света из кухни всё слышала. Вышла, ничего не сказала, встала рядом с Зоей. Через минуту сказала тихо:
— Тёть Зой, может, мы уедем.
— Куда?
— Не знаю. Квартиру сниму.
— На что ты её снимешь, Свет. На сорок тысяч с пятнадцатью алиментов, с ребёнком-инвалидом тебя никто в Москве не пустит. Будешь по трёшкам с тараканами шариться в Подмосковье, а в «Ковчег» возить — на двух автобусах с пересадкой, Вите плохо от такого. Не уедешь. Сиди.
Света ничего не сказала. Постояла и ушла дорезать морковку.
Зоя пошла в ванную, умылась холодной водой, долго. Потом посмотрела в зеркало. Лицо как лицо. Шестьдесят два года.
Оксанка не звонила месяц. Иринка позвонила через неделю — как будто ничего не было, спросила, какие огурцы Зое купить на рынке, бочковые или малосольные. Зоя сказала — бочковые. Про Оксану и Свету не говорили.
Через две недели Иринка приехала с Сашкой, младшим. Сашке три года, он ничего не понимает в семейных драмах, ему дали машинку. Витя вышел из комнаты, посмотрел на Сашку. Сашка на Витю. Сашка подъехал на машинке к Витиным ногам.
— Витя, это Саша. Ему три, — сказала Ирина.
Витя сел на пол рядом с Сашкой. Сашка сунул ему машинку.
— Это мой «Ламборгини». Он едет.
— Это не «Ламборгини», — сказал Витя спокойно. — Это «Порше». У «Ламборгини» фары другие.
— А, — сказал Сашка.
И они стали катать машинку по полу. Иринка посмотрела на Зою — и ничего не сказала.
Оксанка в это время с Зоей не разговаривала. Блокировала звонки. Зоя звонила раз в неделю — сбрасывала. Зоя писала СМС — не отвечала. Зоя один раз приехала к ней в Бибирево — Оксанка не открыла дверь, хотя дома была, Зоя слышала, как Лёшка в прихожей что-то спрашивал.
Зоя посидела на лестнице у Оксанкиной двери минут двадцать. Потом уехала.
В июне Оксанка родила. Девочку. Зоя узнала от Иринки по телефону.
— Мам, ты поедешь?
— А она меня пустит?
— Не знаю, мам. Андрей говорит — не надо сейчас.
— Значит, не поеду.
Поехала всё равно. Через неделю, когда Оксанку выписали. Привезла цветы и конверт с деньгами. Стояла у двери, звонила.
Открыл Андрей. Посмотрел. Вздохнул.
— Зоя Петровна, не сейчас, ладно? Оксана кормит.
— Я цветы передам.
— Давайте.
Зоя передала цветы, конверт. Постояла.
— Андрюш. Скажи ей — я приезжала.
— Скажу.
Закрыл дверь. Зоя спустилась на лифте вниз. В лифте на полу валялась бумажка от чупа-чупса. Зоя её подняла и в подъезде в урну бросила.
В сентябре Витю взяли в «Ковчег». Это был отдельный большой день, его не описать — просто его взяли, и он пошёл первого сентября, в белой рубашке, с тем самым жёлтым чемоданом Лего вместо портфеля, потому что с обычным рюкзаком он не соглашался.
Света в этот день пришла с работы в шесть, принесла торт «Наполеон» из «Вкусвилла», не из «Пятёрочки», — позволила себе. Они втроём ели торт. Витя съел тонкий кусок без крема — крем он не ел — и ушёл в комнату.
— Тёть Зой, — сказала Света. — Спасибо.
— Ешь торт.
— Я ем. Я… я просто. Спасибо.
— Свет. Отстань.
Света засмеялась. Первый раз за полгода Зоя её смех услышала. Смех у Светы оказался как у Лёни — отрывистый, с выдохом. Зоя этого не знала раньше. Зоя раньше Свету вообще мало слышала.
В октябре Оксанка написала СМС.
«Мам. Я в субботу свободна. Если хочешь — приезжай».
Зоя поехала. Привезла пелёнки, которые сама смотрела в «Детском мире» — хлопчатобумажные, толстые, как при Иринкиных детях были. Оксанка открыла дверь. Худая, бледная, грудью кормит. Стояла и молчала.
— Здравствуй, Оксан.
— Здравствуй.
Зоя вошла. Сняла сапоги. Оксанка ничего не сказала про сапоги, про пальто, про пелёнки. Зоя прошла в комнату, увидела девочку в кроватке. Маленькая, тёмненькая.
— Как назвали?
— Полина.
— Красиво.
Оксанка стояла за спиной у Зои.
— Мам.
— Да.
— Этот мальчик. Витя. Он… как? Он в школу пошёл?
— Пошёл. В «Ковчег».
— А.
Помолчали.
— Мам, я не приду к тебе. Пока они у тебя. Не обижайся.
— Я не обижаюсь, Оксан.
— И к нам не приезжай с ними. Никогда, мам. Я серьёзно.
— Я без них приезжаю.
— Ну вот. Так и приезжай.
Зоя кивнула. Постояла у кроватки. Девочка спала, сжав кулачок. У кулачка были такие же короткие пальцы, как у покойного Зоиного отца.
— Оксан. Я тебе скажу одну вещь, и больше не буду. Я Светку не люблю. Я её за полгода не полюбила и за два года не полюблю. Мне с ней трудно. Она мне не дочь. Я её на кухне вижу и каждый раз думаю — чужая баба на моей кухне. Но выгнать я её не могу. Потому что обещала отцу её. И потому что выгнать — это уже не я буду, это будет кто-то другой, какая-то другая Зоя, с которой я жить не смогу. Вот и всё, Оксан. Я не святая. Я просто… не умею по-другому.
Оксанка молчала долго.
— Мам. Иди чаю попей. Я сейчас её положу и приду.
Зоя пошла на кухню. Там пахло молочной смесью и ещё чем-то — жареным луком, что ли. Зоя села, налила себе чай из термоса, который стоял на столе. Чай был холодный. Зоя всё равно выпила. Потом встала, помыла чашку, поставила на сушилку.
Оксанка пришла, когда Зоя уже собиралась уходить.
— Мам. Ты на метро?
— На метро.
— Давай я тебя до метро провожу. Полину с Андреем оставлю, он всё равно на диване лежит.
— Пошли.
Пошли. Шли молча до самого метро. У турникета Оксанка сказала:
— Мам, я тебе на Новый год позвоню. Наверное. Не обещаю.
— Позвонишь или нет — я буду ждать.
— Пока, мам.
— Пока, Оксан.
Зоя спустилась в метро. В вагоне села, расстегнула пальто. Достала телефон — глянуть время. Семь тринадцать. В семь тридцать Витя будет ужинать, она обещала вернуться к ужину.
Поезд поехал. Зоя положила руки на сумку и стала смотреть в тёмное стекло напротив. Не на отражение — она себя в отражении не любила. Мимо стекла летели чёрные стены тоннеля, провода, иногда — жёлтые лампы, быстрые. Зоя просто смотрела, как они появляются и исчезают, появляются и исчезают, и думала, что надо зайти в магазин за сливочным маслом. Масло кончилось утром, а Витя ест кашу только на сливочном, и об этом Зоя помнила уже без блокнота, наизусть.