Нотариус второй раз повторила фамилию, и только тогда Лариса поняла, что обращаются к ней.
— Лариса Игоревна, вы меня слышите? Я говорю, вам придётся привлекать детей Олега Владимировича. И первую супругу.
В окошке конторы на Савёловской пахло пылью и старым принтером. За спиной кто-то нетерпеливо постукивал ключами по стойке. Лариса сжала в руках папку со свидетельством о смерти — жёлтая казённая бумага, двадцать восьмое сентября, инсульт, пятьдесят девять лет, — и услышала собственный голос откуда-то со стороны:
— Какую первую супругу. У Олега не было никакой первой супруги.
Нотариус, женщина лет пятидесяти, в очках на шнурке, молча развернула к ней монитор.
— Галина Петровна Семёнова. Развод две тысячи четвёртого года, Кузьминский суд. Двое детей, оба взрослые. Квартира по адресу Юных Ленинцев, дом двенадцать, оформлена на Олега Владимировича единолично, приобретена в две тысячи третьем. В браке.
— Это наша квартира. Мы там живём двадцать лет.
— Вы там прописаны?
— Нет. Я прописана на Соколе, в своей однушке. Мы её сдавали.
Нотариус сняла очки.
— Лариса Игоревна, я вам сочувствую. Но по закону половина кузьминской квартиры — супружеская доля первой жены. Они с Олегом Владимировичем имущество не делили. Оставшаяся половина делится между вами, как вдовой, и двумя его детьми. По одной шестой на каждого.
— То есть у меня — одна шестая.
— Одна шестая.
Лариса посчитала в уме. Двушка в Кузьминках, восемнадцатый этаж, с видом на парк, где они в пандемию гуляли каждый вечер. По Циану такие уходят за пятнадцать миллионов. Одна шестая — два с половиной.
Это угол коридора.
Она вышла на улицу, и ей показалось, что октябрьский воздух пахнет йодом, как в поликлинике. Где-то у метро мужик орал в телефон: «Да какая разница, Серый, какая разница!» Лариса дошла до скамейки, села и позвонила Вере.
— Вер. У меня нет квартиры.
Вера, единственная подруга со студенчества, привела её к юристке. Принимала та в подвальном офисе на Профсоюзной. Тамара Степановна, лет шестьдесят, стрижка под мальчика, на столе — кружка с надписью «Лучший адвокат», пустая.
— Ситуация у вас классическая, красавица. Таких в месяц по три вижу. Мужик сказал «перепишу» и не переписал. Знаете, сколько у меня на кладбище таких переписывальщиков?
— Тамара Степановна, мне бы…
— Мне бы, мне бы. Слушайте. Первая жена — это железная история. Имущество в браке нажито, развелись без раздела, у неё пятьдесят процентов как супружеская доля. Это не наследство даже, это её собственность. Вы её оттуда не выковырять. Никак.
— А дети?
— Дети — наследники первой очереди, как и вы. Каждому по трети от оставшейся половины. В пересчёте на всю квартиру — одна шестая на брата.
— Но Олег с ними почти не виделся. Дети Галинины. Она их против него настраивала.
Тамара Степановна постучала пальцем по столу.
— Лариса Игоревна. В Гражданском кодексе нет статьи «он их редко видел». Есть статья «дети — наследники». Всё. Единственный вариант — договариваться. Чтоб отказались в вашу пользу. Представляете себе такую сцену?
Лариса представляла.
— Готовьтесь. Светит максимум одна шестая. Если повезёт — дети продадут вам доли. Если нет — подадут на принудительный выкуп, и поедете вы на свой Сокол.
— У меня там жильцы до мая.
— Вот и выселяйте.
Лариса вышла из подвала и пошла пешком до метро. В витрине аптеки увидела своё отражение — женщина в бежевом пальто, волосы в пучке, лицо как после бессонной ночи. Пятьдесят семь. Через три года пенсия. Она перевела русскую литературу для двух шведских издательств, четыре романа, получала смешные деньги, которые Олег называл «карманными», потому что «основное у нас и так есть».
Основное было не у них. Основное было у покойного Олега и у его первой семьи.
Артём позвонил сам, через неделю. Лариса видела его последний раз лет пять назад, на юбилее Олега, и помнила только, что высокий и слегка заикается, когда волнуется.
— Тёть Лар. Вы не думайте. Мы с Дашкой не претендуем. Это ваш дом. Вы только скажите, куда подойти, какие бумаги подписать.
Лариса повесила трубку и заплакала — первый раз за месяц, честно и тяжело. Потом позвонила Тамаре Степановне.
— Дети отказываются! Сын сказал, они не претендуют!
На том конце помолчали.
— Лариса Игоревна. Сын вам сказал по телефону, что не претендуют. Это юридически — ноль. Мне каждая вторая вдова такое рассказывает, а потом приходит невестка и говорит «не-не-не, у нас ипотека, мы претендуем». Отказ оформляется у нотариуса письменно. Пока бумаги нет — они претендуют.
— Понятно.
— И скажите Артёму, чтоб с матерью согласовал. Это важнее всего телефонного разговора.
— Они взрослые.
Тамара Степановна вздохнула.
— Красавица. Взрослые дети от взрослых матерей не отделяются. Особенно когда речь про пятнадцать миллионов.
Галина пришла в ноябре, в среду, около семи вечера. Без звонка.
Лариса открыла дверь и секунд пять не могла сообразить, кто это. Невысокая женщина в чёрной пуховке, в зимних сапогах с налипшим мокрым снегом, с пакетом из «Пятёрочки» в руке. Лицо смутно знакомое — как будто видела на фотографиях.
— Лариса. Я Галина. Можно войти?
У Ларисы сел голос.
— Да. Конечно.
Галина разулась, аккуратно поставила сапоги на тряпочку. Прошла на кухню — уверенно, как будто бывала тут. Ей было за пятьдесят. Волосы крашеные в каштан, короткая стрижка. Руки с короткими ногтями, без маникюра, с выпуклыми венами. Поставила пакет на пол у стула.
— Я халвы привезла. Олег любил. Не знаю, ели вы с ним или нет.
— Ели, — сказала Лариса и поняла, что говорит шёпотом.
Они сели. Лариса машинально поставила чайник. В голове крутилось одно: пришла требовать квартиру. Или договариваться. Или скандалить. Сейчас начнётся.
— Лар. Ты сядь. Я тебе не по квартире пришла.
— А по чему?
— Сама не знаю. Артёмка сказал, что с нотариусом всё сложно. Что ты сидишь одна. Я подумала — поеду.
Лариса молчала.
— Ты не подумай, я не из жалости. Я сама, знаешь, когда Олег умер, три дня ходила пришибленная. Я ж его в девяностом встретила. Первый курс педагогического, он после армии восстановился, старше меня на три года. Он тогда стихи писал. Ты знала?
— Какие стихи.
— Плохие. Все писали. Он под Левитанского косил. У него книжка до сих пор где-то лежит, потрёпанная, с ресторанной салфеткой вместо закладки. Он её в девяносто первом у меня оставил, а потом, когда уходил, забрал.
Лариса подумала: потрёпанный томик на второй полке в Кузьминках. Она никогда в него не заглядывала, считала — Олег держит для солидности.
— Он её всегда держал у кровати.
— Ну вот.
Галина отпила чай.
— Я тебя, Лар, двадцать лет ненавидела. Не лично, ты не думай. Просто было такое имя — Лариса, которое я слышать не могла. Даже когда диктор по радио говорил «Лариса Гузеева», я переключала. Дурь, да?
— Не дурь.
— Он же от меня ушёл, когда Дашке было девять. Артёмке — тринадцать. Я в две тысячи четвёртом с двумя детьми и зарплатой учительницы. Квартиру эту мы в две тысячи третьем купили, я на раздел не подавала, потому что Олег сказал: «Галь, я буду помогать». И помогал. Двадцать тысяч в месяц двадцать лет. А ты, видимо, ему разрешала. Потому что другая бы не разрешила. Другая бы сказала — пускай первая жена выкручивается сама.
— Я знала про двадцать тысяч.
— Думала, много?
— Думала, честно.
Галина усмехнулась.
— Лар. На двоих детей в Москве. Двадцать лет одна сумма, без индексации. Честно — это другое. Честно — это если б он Артёму институт оплатил. Институт я платила сама, с репетиторства.
У Ларисы что-то сдавило горло.
— Это, кстати, мамина квартира Олега была, в Мытищах, — продолжила Галина. — Он её продал в две тысячи шестнадцатом.
— Я помню. Он сказал, положил на вклад. На старость.
— На какой вклад, Лар. Он Артёму отдал. На первый взнос по ипотеке. Артём сейчас в Коммунарке живёт, с женой и дочкой.
Лариса поставила чашку обратно, медленно.
— А ты думала, на какие он там…
— Я думала, они с женой взяли.
— Жена у Артёма бюджетница. Медсестра в детской поликлинике.
Лариса потом, ночью, пыталась вспомнить, на каком моменте Галина встала уходить. Сколько часов они просидели. В памяти остался только её голос — ровный, низкий, без надрыва.
— Он был удобный, Лар. Ты не обижайся, я не про тебя. Я про него. Удобный человек — это когда всем всё обещает, и никто не устраивает скандал, потому что он же хороший. Но в итоге ни перед кем не отвечает.
— Он не был таким.
— Лар. Он тебе двадцать лет говорил, что переоформит квартиру. Не переоформил. Он мне двадцать лет говорил, что оплатит Дашке зубы. Она в прошлом году сама в кредит ставила, сто сорок тысяч.
Лариса смотрела на Галинины руки. Короткие ногти. Старое обручальное кольцо.
— А, это, — Галина перехватила её взгляд. — Это маменькино. Олеговой матери. Она мне подарила в две тысячи втором, когда Дашка родилась. Сказала — держи на чёрный день. Ну я и держу.
Она покрутила кольцо.
— Лар, слушай. Я тебе вот зачем приехала.
— Зачем.
— Я отказываюсь от своей половины. В твою пользу. Детям только их долю. Чтобы ты в своей квартире жила, как жила.
Лариса медленно поставила чашку.
— Галя. Ты что.
— Серьёзно.
— Это семь с половиной миллионов. Это не шутка.
— Я знаю, сколько это. Я в Сбере консультантом десять лет. Считать умею.
— Тем более.
Галина поставила локти на стол.
— Лар. Я тебе сейчас объясню. Ты двадцать лет его любила. Я — десять. Ты честно заработала. Ты ему суп варила, когда у него первый инсульт был, в двадцатом. Ты с ним по парку ходила. Ты его носки двадцать лет в машинку закидывала. Я свою десятку с ним прожила и получила двоих детей и помощь. Мне хватит. Не жадничай за меня, ладно?
— Я не жадничаю.
— Жадничаешь. У тебя в глазах стоит — «не может быть, чтоб просто так». Не просто так, Лар. Я его помню молодым. А ты помнишь взрослым. Молодые все долги отдают взрослым. Такой порядок.
Лариса почувствовала, что у неё мёрзнут пальцы, хотя на кухне было тепло.
— Галь. Я не могу. Как я после этого.
— Можешь.
— Нет. Это нечестно.
— Нечестно будет, если ты в пятьдесят семь лет поедешь в однушку на Соколе, а чужие люди будут жить в квартире, где Олег умер. Вот это нечестно. Моя подпись у нотариуса — бумажка.
Галина помолчала.
— Только одна просьба. Кольцо Олеговой матери. Если у тебя где-то лежит — отдай Дашке. Она девочка, ей важно. Ей Олег обещал его, ещё когда она школу заканчивала.
— У меня нет этого кольца.
— Как нет.
— Он его продал. В две тысячи восемнадцатом. Сказал, на ремонт кухни.
Галина долго смотрела на неё.
— Ремонта на кухне я, Лар, не вижу.
— Да. Ремонта нет.
Они опять помолчали.
— Ладно. Скажу Дашке, что кольцо потерялось при переезде. Она маленькая была, не вспомнит.
— Ей двадцать девять.
— Она всё равно маленькая.
Галина ушла около одиннадцати. В прихожей, натягивая сапоги, обернулась:
— Ты не отвечай сейчас. Подумай. Я в любом случае к нотариусу пойду на той неделе. Позвонишь, как решишь.
— Галя.
— А?
— Почему ты пришла. Правда.
Галина прислонилась спиной к двери. Подумала.
— Потому что Артёмка сказал — ты сидишь одна. И мне стало стыдно. Я на него злилась двадцать лет, а последний человек рядом с ним была ты. У меня не было права на него злиться, пока ты за ним ухаживала. А теперь его нет, и злиться некуда. А стыдно осталось.
Она вышла.
Лариса закрыла дверь и долго стояла в прихожей, прислонившись лбом к косяку. Потом пошла на кухню. На столе остался пакет с халвой. И Галинина чашка, недопитая.
Ночь Лариса просидела на кухне. Света не включала, горела только лампа над столом. Перед ней лежал телефон, в нём — сообщение от Тамары Степановны: «Имейте в виду, подарок первой жены вдове — это повод для детей оспорить. Могут сказать, что давление было».
Лариса думала не о квартире.
Она думала о том, что двадцать лет ревновала Олега к женщине, которую никогда не видела. Что плохо знала человека, с которым прожила две трети сознательной жизни. Что Олег при каждом упоминании «первой» морщился и говорил «эта сволочь», и Лариса подхватывала, и повторяла за ним «эта сволочь», и в какой-то момент начала называть её «эта» даже в мыслях.
А «эта» приехала на другой конец Москвы и принесла халву.
И оказалась нормальной женщиной, которая двадцать лет тянула двоих детей на зарплату учительницы и двадцать тысяч алиментов без индексации. А «эта» ещё и институт платила Артёму с репетиторства. А Олег при этом говорил про неё «сволочь, которая не даёт видеться с детьми».
А Артём с Дашей не были для Олега чужими. Это он для них был чужим. Потому что удобно раз в полгода встретиться на дне рождения, выпить чая и уехать. А зубы ставить — в кредит. А первый взнос — тайком, чтобы Лариса не знала.
Лариса встала, пошла в комнату. На второй полке стеллажа стоял потрёпанный томик Левитанского — серая обложка, корешок переклеен скотчем. Она открыла на первой попавшейся странице. Между страницами действительно была салфетка — пожелтевшая, с логотипом какого-то ресторана, который, наверное, закрылся ещё в девяностые.
Лариса села на пол у стеллажа.
Олег любил Левитанского. Она не знала. За двадцать лет не знала, что её муж в молодости любил какого-то поэта.
Она вернулась на кухню, к телефону. Было четыре утра. Она нашла в контактах «Даша Олег дочь» — номер, записанный ещё в две тысячи десятом и ни разу не набранный. Поставила на зарядку. Села ждать.
В десять утра позвонила.
— Даша, здравствуй. Это Лариса Игоревна.
— Ой. Здравствуйте.
— Даш, ты могла бы приехать в субботу? Надо поговорить.
— Конечно. А что-то случилось?
— Не знаю. Приезжай.
Даша оказалась похожа на Галину, только тоньше и выше. Сидела на той же табуретке, на которой три недели назад сидела её мать, и крутила в руках чашку, не пила. Волосы собраны в низкий хвост, на свитере — катышек, который она машинально снимала и снимала.
— Даш. Я буду говорить как есть, ладно? Без подходов.
— Хорошо.
— Твоя мама хочет отказаться от своей половины квартиры в мою пользу. Ты знаешь?
Даша кивнула.
— Знаю. Она сказала.
— И что ты думаешь.
Даша пожала плечами.
— Это её доля. Она как хочет.
— Даш, это семь с половиной миллионов.
— Я слышала, Лариса Игоревна.
Лариса впервые за всё время посмотрела ей в лицо внимательно. У Даши были отцовские глаза — Олеговы, зелёные с серым крапом. И отцовская привычка смотреть исподлобья, когда неловко.
— Даш. Я не возьму Галинин подарок.
— В смысле.
— Я поговорила с юристом и с риелтором. Я выкупаю у тебя и у Артёма ваши шестые доли. По внутрисемейной цене, без спекуляций — по два миллиона каждому. Четыре миллиона. Сдаю однушку на Соколе, беру кредит под залог, ещё есть моя часть сбережений. Соберу.
— Вы с ума сошли.
— Может быть. А Галинину половину я не беру. Совсем. Пусть она перепишет её на тебя.
Даша замолчала. Долго молчала. Катышек на свитере кончился, и она теперь теребила край рукава.
— Почему на меня. А не на Артёмку.
— Потому что твой отец Артёму отдал деньги за квартиру в Мытищах. На первый взнос в Коммунарке. А тебе он ничего не отдал. Мама сказала, ты сто сорок тысяч в кредит зубы делала.
У Даши покраснели уши.
— Она вам это сказала.
— Сказала.
— Ну мама.
Даша помолчала.
— Лариса Игоревна. Я не хочу ничего. Я не за этим пришла.
— Я знаю, что ты не за этим. Я знаю, что ты не пришла. Это я тебя позвала.
— Я не возьму.
— Возьмёшь.
Даша посмотрела на неё исподлобья — ну точно Олег.
— Почему.
— Потому что твой отец двадцать лет всё обещал и не делал. И я двадцать лет не замечала, что он не делает. Думала, что если мне обещал переоформить квартиру и не переоформил — это только мой конфликт с ним. А оказывается, у него система такая была. И тебе теперь больно, и мне больно. А деньги остались. Ну так пускай хоть деньги распределятся правильно.
— Это не ваши деньги.
— Твоя мама мне их подарила.
— И вы решили подарить дальше.
— Да.
Даша первый раз улыбнулась — криво, одной стороной рта.
— Вы странная, Лариса Игоревна.
— Может быть.
— Мама меня убьёт.
— Не убьёт. Я с ней сама поговорю.
С Галиной Лариса говорила ещё раз, в декабре, уже в нотариальной конторе. Галина пришла в том же чёрном пуховике, с теми же венами на руках. Когда Лариса объяснила схему — Галина переписывает свою половину полностью на Дашу, Лариса не берёт ничего из её подарка, — Галина долго молчала.
— Лар. Я же сказала — тебе.
— Я знаю, что ты сказала. Но мне столько не надо. У меня своя квартира есть, на Соколе. Если что — буду там жить. А на кузьминскую мне хватит с того, что я у Артёма и у Даши выкуплю. Их шестые доли.
— Ты выкупаешь у Даши тоже?
— Выкупаю. Шестую — её отцовскую долю. По внутрисемейной цене. А твою половину — всю целиком — отпиши ей. Отдельным документом.
Галина посмотрела на нотариуса через стекло.
— Лар. Это ж получается, я её сейчас миллионером делаю.
— Получается. Но это твоё решение. Не моё.
— А ты-то почему отказываешься.
— Потому что, Галь, если я возьму хоть четверть твоей половины — я до конца жизни буду себя оправдывать. Придумывать, что заслужила. А я её не заслужила. Я её проспала. Все двадцать лет проспала, пока ты тут одна тянула.
Галина медленно кивнула.
— Ты злая стала, Лар.
— Стала.
— Это хорошо.
Нотариус позвала их в кабинет.
Оформили в середине декабря. Лариса отдала Артёму два миллиона за его шестую долю — он долго отказывался, потом взял. Даше отдала два миллиона за её шестую. Галина подписала перевод всей своей половины на дочь — отдельным договором дарения, чтобы никаких вопросов потом. Нотариус смотрела на всё это с лицом человека, который за тридцать лет работы повидал сыновей, убивающих матерей за гараж, а теперь видел что-то другое.
На выходе Галина обняла Ларису — быстро, неловко, как будто самой было странно.
— Лар. Если что — звони. Номер есть. Я на Юных Ленинцев.
— Знаю.
— Ну. Хорошо.
Она пошла к метро, Даша с Артёмом — за ней. Лариса постояла на крыльце. Холодно не было, снег падал мокрыми хлопьями.
Дома она разулась в прихожей, прошла на кухню. На столе всё ещё стоял Галинин пакет с халвой — халва давно кончилась, но пакет не выкидывала.
Выкинула.
Пошла в комнату, достала с полки потрёпанного Левитанского. Отнесла на прикроватную тумбочку. Положила обложкой вверх. Салфетка-закладка торчала из середины.
Вернулась на кухню. Поставила чайник. Села за стол ждать, пока закипит. Рука у неё мелко подрагивала, и она прижала ладонь к клеёнке, чтобы унять.
Половина квартиры теперь была Дашина. Девочки, которую Лариса видела два раза в жизни. Через пять лет, через десять, может, дочь покойного мужа будет приезжать на эту кухню. А может, не будет. Может, продаст свою половину кому-нибудь и купит себе жильё в Подмосковье.
Лариса достала из шкафа банку хорошей заварки, которую Олег берёг для гостей, — и всыпала себе четыре ложки. На кружку. Крепко, по-чёрному.
Первый глоток был горький до судороги в щеках.
Лариса выпила до дна.