Лидия Сергеевна протирала плиту, когда в прихожей щёлкнул замок — сын приехал на час раньше. Она успела выпрямиться, сунуть тряпку под мойку и подойти к двери, вытирая руки о фартук. А там уже стояла девушка. Незнакомая. С чемоданом на колёсиках и коробкой «Рафаэлло» в руках.
— Мама Володи, очень приятно. Я Кристина.
Володя за её спиной улыбался так, будто привёл домой не девушку, а пятёрку по алгебре.
— Мам, ну ты чего застыла, пусти нас, мы с дороги.
Лидия Сергеевна пустила. Приняла конфеты. Обняла сына — он пах поездом и каким-то незнакомым парфюмом, не её стиральным порошком. Кристина тем временем уже сняла босоножки, аккуратно поставила их носками к стене — не так, как принято в этом доме, где обувь ставили пятками к плинтусу. Но Лидия Сергеевна ничего не сказала. Гостья всё-таки. Три дня потерпеть.
Сарафан на Кристине был льняной, бежевый, свободный. Под ним угадывался живот — маленький, но заметный для опытного глаза. Лидия Сергеевна моргнула и списала на крой. Володя же сказал — познакомиться.
— Вов, ты предупреди в следующий раз, я бы пироги… ну, что-нибудь бы сделала.
— Мам, да мы не голодные. Мы в поезде ели.
Кристина улыбнулась — тихо, одними губами.
— Лидия Сергеевна, а можно я руки помою? А то я после вокзала вся какая-то…
— Конечно, деточка. Ванная по коридору направо.
Кристина пошла направо. Володя — на кухню, хозяйским шагом. Открыл холодильник, достал бутылку минералки, налил себе стакан, выпил залпом. Поставил стакан в мойку.
Лидия Сергеевна стояла в прихожей с коробкой в руках и думала, что три дня — короткий срок. Как в командировку съездить.
Посуду после ужина Кристина взялась мыть сама.
— Я быстро, вы отдыхайте. Вы же устали.
Лидия Сергеевна устала не больше обычного — ну, сковородку подержала, ну, салат покрошила. Но села. Потому что отказать человеку, который говорит «я помою», надо уметь. А она не умела.
Сидела она, впрочем, не в зале с Володей и футболом, а на табуретке в углу кухни. Смотрела.
Кристина мыла хорошо. Аккуратно. В перчатках — своих, розовых, достала из чемодана. Ополаскивала дважды. Протирала каждую тарелку сухим полотенцем, прежде чем поставить в сушилку.
А потом открыла ящик со столовыми приборами.
Ножи в этом доме лежали слева. Вилки — справа. Ложки — посередине. Так было при Викторе Иваныче. Так осталось и после. Тридцать четыре года.
Кристина положила нож справа. Вилку — слева. Чайные ложки ссыпала в отделение к столовым.
— Кристиночка, — сказала Лидия Сергеевна мягко, — ножи у меня вон там лежат обычно.
— Ой, правда? А я по логике раскладывала. По размеру удобнее. Вам просто привычка, а так — смотрите, как складно получилось.
— Угу.
Лидия Сергеевна встала и пошла в зал. Села рядом с Володей. Тот обнял её одной рукой, не отрываясь от экрана.
— Мам, хорошая же, да?
— Хорошая.
Через час, когда Кристина ушла в душ, Лидия Сергеевна вернулась на кухню и молча переложила ножи налево. Вилки — направо. Чайные ложки — отдельно.
На подоконнике она увидела пустое место. Букет из сухой рябины и эвкалипта, который ей подарила коллега на проводы, исчез. Лидия Сергеевна открыла верхний шкафчик — и нашла его там, за банкой гречки.
— Вов, — позвала она негромко в зал. — А где букет с окна?
— Какой букет?
— Сухой, в вазе.
— А, Кристина убрала. Говорит, пыль собирает. Она у меня чистюля.
— Ага.
Лидия Сергеевна достала букет, поставила обратно. Посмотрела на него секунд десять. Убрала снова в шкафчик — сама. Чтобы не было сцены. Не из-за веток же.
Три дня. Осталось два.
На второй день с утра Лидия Сергеевна пошла в ванную умываться и не нашла своего мыла.
То есть мыло стояло — но чужое. Белый матовый флакон, мелкими буквами: «без парабенов, без сульфатов, без отдушек». Пахло никак. Как вода с мелом.
Её собственное, ярко-розовое, клубничное, из «Магнита», стояло в глубине полки, за пачкой ваты.
Лидия Сергеевна взяла своё. Помыла руки. Вернула на прежнее место — вперёд. Чужой флакон отодвинула в сторону. Не убрала, просто отодвинула.
Вышла. На кухне Кристина заваривала чай.
— Лидия Сергеевна, а у вас чайник такой… старенький. Можно я из своей заварки? Вам налью тоже.
— Можно.
Чай пах ромашкой и ещё чем-то — то ли мятой, то ли аптекой. Лидия Сергеевна сделала один глоток и отставила.
— Не нравится? — спросила Кристина.
— Нет, просто я с утра только кофе. Привычка.
— А я вам и кофе могу.
— Я сама.
Володя вышел из своей бывшей комнаты, которую Лидия Сергеевна так и не переоборудовала. Там до сих пор стоял его стол с наклейками и полка с дисками от приставки. Мать всё не могла решиться выбросить.
— О, чаёк. Крис, мне тоже налей. Мам, ты чего такая?
— Какая?
— Ну, тихая.
— Я всегда тихая.
Володя засмеялся.
— Это правда.
После завтрака Кристина ушла в душ. Володя сел напротив матери и постучал пальцами по столу.
— Мам. Ты как её находишь?
— Нормальная девочка.
— Ты так говоришь, что я не понимаю — хорошо или плохо.
— Вов, я её три дня знаю. Дай мне хоть неделю.
Он кивнул. И не сказал того, что должен был сказать. Лидия Сергеевна это поняла по его глазам — что-то он недоговаривал. Но вытягивать не стала. Мать не допрашивает. Мать ждёт.
Третий день.
Утром Володя с Кристиной уехали в центр — на Плотинку, на набережную, Кристина никогда не была в Екатеринбурге. Лидия Сергеевна осталась одна и впервые за три дня выдохнула.
Решила устроить большую уборку в гостевой. Поменять бельё. Пропылесосить под диваном. В шкаф повесить свой махровый халат — он сушился в ванной со вчерашнего, а в ванной уже места для её вещей не было, всё было занято Кристининым.
Она открыла шкаф.
В шкафу на плечиках висел чехол. Белый, прозрачный, длинный. Из чехла виднелся низ — кружево, шифон, что-то такое, что в жизни не носят.
Рядом, на соседних плечиках, — серый пиджак. Володин размер. С биркой.
Лидия Сергеевна стояла и смотрела.
Потом наклонилась и увидела на полу шкафа красную бархатную коробочку. Маленькую. Открыла.
Два кольца. Широкие, гладкие. Мужское и женское.
Лидия Сергеевна закрыла коробочку. Закрыла шкаф. Повесила халат в коридоре, на крючок.
Пошла на кухню.
Достала из морозилки кусок говядины. Поставила размораживаться в холодной воде. Почистила свёклу, морковь, лук. Нашинковала капусту. Поставила бульон.
Руки делали, голова считала.
Платье — значит, не «познакомиться». Значит, уже. Кольца — значит, не будут. Значит, уже. Пиджак с биркой — значит, недавно.
Живот у Кристины в льняном сарафане — значит, не на два месяца.
Володя ей звонил на майские, говорил: «Мам, я тут с ребятами на Домбае, катаемся последний снег». Лидия Сергеевна тогда ещё удивилась — какой Домбай в мае. Но сын взрослый, сыну виднее.
Володя соврал ей про Домбай. Володя в мае женился.
Лидия Сергеевна посолила бульон. Попробовала. Недосолила. Посолила ещё.
Они вернулись в семь. Кристина сразу прилегла в гостевой. Володя пришёл на кухню.
— Мам, пахнет как в детстве.
— Борщ.
— Ага. Мам, нам с Крис надо тебе одну вещь сказать. За ужином.
— Говори сейчас.
— Нет, за ужином, когда она выйдет.
— Володь, я и так уже всё знаю.
Он напрягся.
— Что ты знаешь?
— Про свадьбу. Платье в шкафу висит, в гостевой. Я халат вешала.
Тишина. Володя сел на табуретку, провёл рукой по лицу.
— Блин. Я ей говорил — не вези. А она хотела тебе показать.
— Когда поженились?
— Девятого мая. В Пятигорске. Без никого, только свидетели — её подруга и мой с вахты напарник.
— А мне сказал — Домбай.
— Мам…
— Ладно, Вов. Дело не в этом. Зови Кристину, будем есть.
Он позвал. Кристина вышла умытая, в домашнем платье, которое Лидия Сергеевна раньше не видела. Села. Глаза красные — плакала, что ли? Или просто устала.
Лидия Сергеевна разлила борщ. Себе, сыну, невестке.
— С хлебом или без?
— С хлебом, мам.
Ели молча минуты две. Кристина — аккуратно, маленькой ложкой, по одной, как бы нехотя. Но съела половину быстро.
Володя положил ложку.
— Мам. У нас ещё одна новость. Крис ждёт ребёнка. Четыре месяца.
— Я догадалась. По сарафану.
Кристина подняла глаза и вдруг сказала — в первый раз за эти три дня — что-то своё, а не вежливое:
— А я думала, не видно.
— Видно, деточка. Женщина женщину в положении видит сразу.
Ещё минута тишины. Володя доел, отодвинул тарелку.
— Мам. У меня через неделю вахта. Семь месяцев.
— Я помню.
— Крис у меня одна в Екатеринбурге. Снимает комнату с подселением, у какой-то бабки на Эльмаше. Там кошки, сырость, лестница без перил. Ей туда нельзя сейчас.
— Её мать где?
— В Ижевске. Но у мамы новый муж, отчим. Они в двушке живут. Крис с отчимом не ладит, ещё со школы.
Лидия Сергеевна посмотрела на невестку. Та сидела, опустив глаза в пустую тарелку.
— Мам, — продолжил Володя, — можно Крис у тебя поживёт? До родов и после немножко, пока я не вернусь с первой вахты. Я тебе буду переводить на еду, на всё. Ну пожалуйста, мам. У меня больше вариантов нет.
Лидия Сергеевна взяла хлебную корку. Помакала в борщ. Съела.
— Володь. Ты мне это за тарелкой борща говоришь. В последний вечер. Ты серьёзно думал, что я откажу?
— Мам, я…
— А если бы я отказала?
Володя молчал.
— Если бы я сказала — нет, Володь, я семь месяцев с чужим человеком жить не буду, у меня первый год пенсии, я в Кисловодск собиралась по путёвке? Ты бы что сделал?
— Мам, ну не говори так при Крис.
— А при ком мне говорить? Она же тут сидит. Она же главное заинтересованное лицо.
Кристина вдруг встала.
— Я пойду прилягу. Извините.
Вышла. Дверь в гостевую тихо щёлкнула.
Володя посмотрел на мать — зло.
— Мам, ну зачем ты так? Она и так вся на нервах.
— Володь, она на нервах, я на нервах, ты на нервах. Тут все на нервах. Ты мне одно скажи: ты её любишь?
— Мам, что за вопрос.
— Нормальный. Ты её знаешь сколько?
— Год и два месяца.
— Где познакомились?
— В Новом Уренгое, в кафе. Она туда приезжала к подруге на месяц.
— Подруга ещё там?
— Нет, подруга вернулась.
— А Кристина с тобой поехала.
— Ну да.
— А её мать в Ижевске знает, что она беременна?
— Знает.
— И?
— И… ну, мама хотела, чтоб Крис к ней приехала. Но я сказал — нет, я хочу, чтоб у тебя.
Лидия Сергеевна кивнула. Медленно.
— Значит, вариант с матерью был.
— Мам, там отчим.
— Отчим — это муж её матери. Не зверь же.
— Мам, ну хватит. Я тебя прошу.
— Хватит так хватит.
Она встала. Собрала тарелки. Поставила в мойку.
— Иди к жене. Скажи — пусть живёт. До родов. Разберёмся.
Володя вскочил, подошёл, обнял — как в детстве, когда ему покупали новые кроссовки.
— Мам, я тебя…
— Иди-иди.
Он ушёл. Лидия Сергеевна открыла кран. Горячая вода бежала по рукам, а она стояла и думала только одно: сказала «да», потому что не умеет говорить «нет». Как всегда. Всю жизнь.
В два часа ночи она встала попить.
Квартира была тихая. За стеной, в гостевой, спали сын и невестка — вдвоём на раскладном диване. В зале на диване спала она сама, в своей собственной квартире. Потому что постелили там, где всегда стелили гостям, — а выяснять отношения в последнюю ночь не хотелось.
На кухне горела подсветка над вытяжкой — Лидия Сергеевна оставляла её всегда, привычка.
Она налила стакан воды. Села на табуретку.
Ей было пятьдесят восемь. Она отработала тридцать шесть лет в бухгалтерии трамвайного депо. Месяц назад её проводили на пенсию, подарили электрический чайник и букет из семи жёлтых роз. Чайник стоял на подставке, розы засохли, она их не выбросила — поставила в банку без воды, пусть будут.
Она впервые в жизни была одна в своей квартире. Совсем одна. Виктор умер четыре года назад, Володя уехал на вахты ещё раньше. Но она всё работала. А с работы приходила — и сразу телевизор, сразу ужин, сразу стирка на завтра. Дом был местом, где она ночевала.
А теперь дом стал просто дом. С утра до вечера. И в нём была тишина. И Лидия Сергеевна только-только начала эту тишину слышать — как она гудит холодильником, как капает в ванной кран, как у соседей сверху топает ребёнок.
И вот эта тишина на семь месяцев уходит.
На её место приходит беременная чужая девочка, которая не кладёт нож туда, куда надо. Которая убирает её букет в шкафчик. Которая будет плакать ночами — потому что беременные плачут, она помнила по себе. Которая будет просить солёных огурцов в три часа ночи. Которая родит у неё в квартире — нет, в роддоме, но привезёт ребёнка сюда. И ребёнок будет кричать. И пелёнки будут сушиться на батареях.
Володя приедет через семь месяцев. А потом опять уедет. А Кристина?
Об этом Лидия Сергеевна думать не могла. Потому что если думать — то получалось, что Кристина, может, останется навсегда. Что это не «до родов», а «насовсем». Что однажды она будет хозяйкой в этой кухне, а Лидия Сергеевна — гостьей.
Лидия Сергеевна допила воду. Поставила стакан в мойку.
И вдруг подумала совсем другое.
А почему Володя не хочет, чтоб Крис ехала в Ижевск? К её матери?
Он сказал: отчим. Но отчимы бывают всякие. И мать — это мать. Мать беременной дочери — это не чужой человек. Это ближе всех.
А Лидия Сергеевна — она кто Кристине? Свекровь, которую три дня как знает.
Володя выбрал её, Лидию, потому что так удобнее. Потому что у неё трёшка на Уралмаше, а у Кристининой мамы — двушка. Потому что у неё никого нет, а у Кристининой мамы — муж. Потому что она скажет «да», а Кристининой маме можно сказать «нет».
Володя её использовал.
Лидия Сергеевна села обратно на табуретку.
Не в обиде было дело. В другом. В том, что она всю жизнь была удобной. Для мужа — удобной. Для начальства — удобной. Для сына — удобной. И ни разу не спросила себя: а удобно ли ей самой?
Она встала. Пошла в зал. Включила ноутбук — тихо, без звука. Открыла «Яндекс Путешествия».
Екатеринбург — Ижевск. Завтра. Утренних нет. Только 14:20.
Один билет. Эконом. Одиннадцать тысяч двести.
Она посмотрела на кнопку «оплатить» и закрыла ноутбук.
Не сейчас. Утром.
Утром Володя уехал рано — в пять тридцать, такси до вокзала, поезд до Нового Уренгоя.
Лидия Сергеевна проводила его в прихожей. Он обнял её, чмокнул в макушку.
— Мам, спасибо тебе. Я каждый день звонить буду. Крис береги.
— Буду.
Он спустился. Дверь лифта. Тишина.
Кристина спала в гостевой. Лидия Сергеевна вернулась на кухню, поставила чайник, заварила чай. Чёрный, «Принцесса Нури», как всегда.
Включила ноутбук.
Билет — 14:20. Одиннадцать тысяч двести. Оплатила с карты. Пришло СМС, электронный билет на почту.
Достала телефон. В переписке с Володей когда-то мелькал номер Кристининой мамы — сын пересылал, «если что». Зоя Петровна.
Лидия Сергеевна нажала «позвонить», но отменила. Голосовое — лучше. Голосовое послушают, когда проснутся.
Включила запись.
«Зоя Петровна, доброе утро. Это Лидия, мама Володи. Вы меня не знаете. Но я хочу вам сказать: Кристине будет лучше у вас до родов. Вы мама, вы ближе, чем я. Я её знаю четыре дня, а вы — всю жизнь. Беременной женщине нужна её мама, а не чужая женщина с её свекровскими порядками. Я купила Кристине билет на самолёт в Ижевск, на сегодня, на 14:20. Прошу вас, встретьте её. Мы будем в аэропорту к часу. Спасибо».
Отправила.
Пошла в ванную. Умылась своим розовым мылом. Чужой флакон взяла в руки и поставила на край ванны — чтоб Кристина упаковала.
Вернулась на кухню. Достала букет из шкафчика. Вытерла тряпкой пыль с вазы. Поставила на подоконник, на прежнее место.
Села пить чай.
В семь пятнадцать в гостевой зашуршало. Через десять минут в коридоре появилась Кристина — заспанная, в халате, с растрёпанной косой.
— Доброе утро.
— Доброе, деточка. Садись, чай горячий.
Кристина села. Лидия Сергеевна налила ей. Положила перед ней печенье.
— Кристина. Я тебе кое-что скажу, и ты меня, пожалуйста, выслушай до конца. Не перебивай.
Кристина напряглась.
— Ты беременна. Тебе четыре месяца. Тебе нужна мама. Не свекровь, не чужая тётка — мама. Я твоей маме отправила голосовое сообщение полчаса назад, сказала, что ты приедешь сегодня. В два двадцать самолёт. Я тебе купила билет.
Кристина открыла рот. Закрыла. Слёзы.
— Лидия Сергеевна… вы меня выгоняете?
— Нет, деточка. Я тебя отправляю домой. К твоей маме.
— Володя сказал…
— Володя сказал, что тебе с отчимом плохо. Это правда?
Кристина долго молчала. Потом кивнула.
— Ну, он не злой. Просто чужой. Он всегда чужой был.
— А ты маме когда в последний раз звонила?
— Вчера.
— И что она сказала?
Кристина опустила глаза.
— Сказала: «Крис, приезжай, я всё устрою. Отчим на лето на дачу уедет, будем вдвоём».
— А Володя знает?
— Нет.
Лидия Сергеевна кивнула.
— Вот и хорошо, что я позвонила. Собирайся, деточка. Я тебе помогу с чемоданом. Сначала заедем в «Детский мир», я тебе куплю малышу конверт на выписку — мой подарок. Потом в аэропорт.
Кристина заплакала по-настоящему — тихо, без всхлипов.
— Лидия Сергеевна, а Володя?
— С Володей я сама поговорю. Это не твоя забота. Твоя забота — ребёнок.
— Он обидится.
— Переживёт.
В «Детском мире» на Малышева Лидия Сергеевна купила конверт — голубой, с утятами, потому что УЗИ показало мальчика. Заплатила четыре тысячи восемьсот. Кристина стояла рядом и всё вытирала глаза платком.
В аэропорту Кольцово они сдали чемодан. Кристина взяла только половину вещей, свадебное платье Лидия Сергеевна велела оставить.
— Зачем оно тебе в Ижевске? У меня в шкафу пусть повисит. Приедешь с Володей — заберёшь.
На прощание Кристина обняла свекровь. Маленькая, тёплая, с животом.
— Спасибо.
— За что?
— Что не соврали.
Лидия Сергеевна кивнула. Больше ничего не сказала. Посадила Кристину на предполётный досмотр, дождалась, пока та скроется за стойкой, и пошла к выходу.
В такси набрала Володю. Он взял со второго гудка.
— Мам, ты чего? Я в поезде ещё.
— Володь. Я Кристину отправила в Ижевск. К её матери. Самолёт в 14:20, я её уже в Кольцово высадила.
Тишина.
— Ты чего сделала?
— То, что ты должен был сделать. Её мама её ждёт. Они вчера договаривались. Ты бы знал это, если бы с Кристиной разговаривал, а не только решения за неё принимал.
— Мам, ты с ума сошла?! Это моя жена! Это мой ребёнок! Ты не имела права!
— Я имела право не пустить её к себе с самого начала. Я пустила. А теперь отправила туда, где ей лучше. Это не выгон, это логика.
— Мам, ты…
— Володь. Ты мне соврал про Пятигорск. Ты мне привёз готовую жену и готового внука, поставил перед фактом и свалил на семь месяцев. Я бы справилась. Я бы семь месяцев с ней жила и молчала, как всегда молчу. Но я подумала — а ей-то, Кристине, это надо? Ей со мной, со старой, чужой тёткой, жить семь месяцев? Ей нужна её мама. И я её маме позвонила. Всё.
— Мам, я не хочу с тобой сейчас говорить.
— И не говори. Приедешь с вахты — поговорим. Съездишь к Кристине в Ижевск в следующий отпуск. Всё, сынок. Я тебя люблю.
Он бросил трубку.
Дома Лидия Сергеевна разулась, повесила кофту на плечики. Прошла на кухню.
На подоконнике стоял букет — сухая рябина, эвкалипт, бессмертник. Чайник — на подставке. В шкафчике, слева — ножи, справа — вилки.
Она открыла холодильник. Борща осталось полкастрюли. Налила себе тарелку, подогрела в микроволновке. Отрезала хлеба.
Села за стол. Одна.
На столе лежал телефон. Телефон молчал. Володя не перезванивал. Зоя Петровна из Ижевска прислала только что сообщение: «Лидия, спасибо. Встречу. Буду на связи».
Лидия Сергеевна отложила телефон экраном вниз. Взяла ложку. Доела борщ. Помыла тарелку. Вытерла полотенцем. Повесила полотенце на крючок — на свой крючок, слева от мойки, где оно всегда висело.
Достала из-под стопки газет брошюру санатория «Нарзан» в Кисловодске, которую ей выдали в пенсионном отделе месяц назад. Пролистала. Остановилась на странице с двухместным номером.
Достала телефон. Набрала номер санатория.
— Здравствуйте. Я по поводу путёвки. На август. Одна.