Среда, без двадцати шесть. Наталья дёрнула молнию кошелька — одни монетки по десятке. Надо было в обед снять, забыла. Она открыла приложение банка, чтобы перекинуть Светке за талон — та уже третью смену покрывала её кофе в автомате. Палец сам по себе ушёл не туда. На кредитный счёт.
Поступление за сентябрь — сорок три тысячи ровно. Октябрь — есть. Ноябрь, декабрь, январь, февраль — копейка в копейку. Март — пусто. Апрель — пусто.
Наталья поморгала, увеличила экран двумя пальцами. Апрель действительно пустой. Двадцать второе число. До следующего платежа оставалось семь дней. Она сидела на жёстком стуле в регистратуре, за окошком кто-то кашлял в бумажку, и смотрела в экран, как будто он сейчас моргнёт и всё исправит сам.
— Наталь, ты идёшь? — Света стояла в дверях, уже в куртке.
— Иду. Сейчас.
Она вышла на улицу. Апрельский воздух пах оттаявшей землёй и автобусом номер семь. Набрала Олю. Длинные гудки. Второй раз — то же самое. Написала в мессенджере: «Оль, позвони, пожалуйста». Галочки серые.
Ладно. Бывает. У Оли мать в Геленджике, может, опять приступ. Может, телефон разбила. Оля всегда умела находить способы быть недоступной, когда удобно.
Наталья дошла до остановки и села на лавку. Достала пачку «Халлса» — леденцы стукнули в пластиковый карман. Один сунула в рот. Мята царапнула нёбо.
За пять месяцев до этого, в сентябре, Оля сидела у неё на кухне и мешала ложкой в чашке.
— Натуль, ты же меня знаешь тридцать лет. Да какое тридцать, тридцать восемь. С пятого класса, с той теплицы помнишь? Я сама отдам, каждый месяц, день в день, ты даже не заметишь, что это кредит. Просто твоё имя. Моё имя банк не возьмёт, ты же понимаешь, что у меня после Сашки осталось.
Натальина рука лежала на клеёнке с ромашками. Оля накрыла её своей.
— Кофейня, Натуль. Свой бизнес, в нашем районе. Я тебе долю сделаю, потом. Это всё для меня, понимаешь? Мне пятьдесят один, если сейчас не решусь, так и буду в «Магните» стоять за кассой до пенсии.
— Оль, два миллиона — это не шутки.
— Я же говорю — день в день. Хочешь, договор между нами составим, от руки, я подпишу. Хочешь, мамину цепочку оставлю в залог. Золотую, ты её помнишь.
Наталья помнила цепочку. Помнила и Олину мать, и теплицу, в которой она в восьмом классе просидела на спор три часа в двадцатиградусный мороз и получила обморожение. Оля её тогда вытащила — одна из всего класса пошла искать, когда стемнело. Из-за этого Наталья потом плакала в больнице, думала, что палец отрежут. Не отрезали, но ноготь до сих пор растёт криво, и она его по сей день прячет в закрытых босоножках.
— Ладно, — сказала Наталья тогда. — Пойдём завтра.
— Натуль! — Оля вскочила, обняла. От неё пахло «Шанелью», только не настоящей, а той, что дарят на день рождения из «Золотого яблока». — Я тебя не подведу. Я тебе клянусь мамой.
В «Сбере» девочка-менеджер с длинными ресницами распечатала договор. Посмотрела на Наталью поверх ресниц.
— Наталья Петровна, вы точно уверены? Два миллиона — большая сумма. Срок пять лет.
— Точно, — сказала Наталья.
Оля сидела рядом, держала её за локоть. Через час они вышли с бумагами. Оля показывала ей помещение — небольшой угловой магазинчик в цокольном этаже, бывший ремонт обуви.
— Вот тут, — говорила Оля, стоя на тротуаре. — Вот тут будет стойка. А там диванчики, два или три. И обязательно пуфики.
Наталья смотрела на грязное стекло, на приклеенное изнутри объявление «сдаётся», и видела пуфики. Бежевые, под дерево. И лампы. И табличку «Открыто».
— А называть как будешь?
— «У Оли», — засмеялась Оля. — Или «Ольга и сёстры». Я ещё думаю.
Вот так она думала. Ещё думала.
Через две недели после пустого апреля Наталья уже не спала нормально. Она обзвонила всех. Машку из параллельного класса — та не видела Олю с Нового года. Иру, с которой Оля работала в «Магните», — та сказала, что Оля уволилась в январе, никого не предупредила, вышла в обед и не вернулась. Тётю Валю, Олину родственницу из Краснодара, — та сказала:
— Натуль, она у меня была в феврале три дня, я её кормила, она плакала. Потом уехала. Куда — не сказала. С каким-то Андреем.
— Теть Валь, а вы… адрес его знаете? Фамилию?
— Да какой адрес, Наташенька. Андрей и Андрей. Высокий, лысоватый. В джинсовой куртке. Я его в глаза один раз видела, у подъезда, он её в машине ждал.
— Машина какая?
— Да я в них не разбираюсь. Чёрная. Не новая.
Наталья положила трубку и села на тумбочку в прихожей. На полу лежал коврик, который Оля ей подарила на пятьдесят лет — с петухом, привезла из какой-то командировки. Наталья посмотрела на петуха. Петух смотрел в сторону.
Через неделю позвонили из «Сбера». Мужской голос, молодой.
— Наталья Петровна, это служба взыскания. По вашему кредитному договору образовалась задолженность в размере ста двадцати девяти тысяч. Уточните, пожалуйста, когда планируете…
— Я заплачу, — сказала Наталья. — Дайте мне три дня.
Она заплатила. У неё было отложено на ремонт в ванной — плитка там держалась на честном слове с девяносто шестого года. Ремонт теперь не светил. Светил следующий платёж — ещё через три недели. И ещё. И ещё пятьдесят штук таких платежей, если считать до конца срока.
В тот вечер она сидела на бортике ванны. В руках — распечатка. Остаток по кредиту — один миллион восемьсот семьдесят тысяч. Ежемесячный — сорок три тысячи двести. Её зарплата в регистратуре — пятьдесят четыре тысячи. Плюс подработка по субботам в частной клинике — ещё двенадцать, если без больничных. Муж Паша умер от инфаркта в сорок три года, семь лет назад, и она так и не поняла, как это — в сорок три.
Плитка у неё за спиной была в разводах. Одна отскочила ещё зимой, Наталья тогда засунула её обратно, подклеила «Моментом». Держалась.
Она сидела и думала не про деньги. Деньги — это арифметика, это решается. Она думала про то, что тридцать восемь лет одного человека. Про то, как они хоронили её маму в две тысячи двадцать первом году, и Оля договаривалась с похоронным агентством, а Наталья не могла говорить, только кивала. Про то, как Оля в двадцать три стояла свидетельницей у неё на свадьбе, в платье, которое они вместе купили на Беговой, и Паша шутил, что у свидетельницы платье красивее, чем у невесты.
Тридцать восемь лет. А последние полгода, получается, уже не было. Оля уже уходила, уже была в Краснодаре, уже жила с Андреем, уже смеялась над чем-то в ресторане, — и каждый месяц переводила Наталье сорок три тысячи, чтобы Наталья ничего не заподозрила. Чтобы Наталья думала, что у них всё как раньше.
Наталья положила распечатку на стиральную машину и пошла на кухню. Достала из холодильника творог, съела две ложки. Творог был пресный, она забыла купить сметану.
В мае Оля позвонила сама. Высветилось «Олька», и Наталья чуть не уронила телефон. Пятнадцать секунд смотрела на экран. Приняла на шестнадцатой.
— Наташа.
— Оля.
— Наташа, я… нам надо встретиться. Я всё объясню. Я клянусь, я всё объясню.
— Где ты?
— Я в Москве. Приехала сегодня утром. Давай в «Шоколаднице» у Ярославского, в шесть?
— В шесть.
Наталья положила трубку. Пошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Под глазами лежало две тени, она их за последний месяц видела, но как-то не присматривалась. Сейчас присмотрелась. Достала консилер, который купила на свой юбилей, замазала. Вышло неровно.
В «Шоколаднице» было душно, пахло корицей и жареной картошкой — за соседним столиком ели картошку фри. Оля сидела у дальнего столика. Наталья её увидела сразу.
На Оле была новая дублёнка. Светло-коричневая, с мехом по вороту. Длинная, до середины бедра. Дублёнка выглядела дорого — Наталья в таких вещах понимала, потому что мама у неё работала в ателье до самой пенсии, и Наталья с детства умела отличать хорошую замшу от прессованной.
Оля встала, обняла её. От неё пахло теми же духами, но новыми, свежими — не тот флакон, что был в сентябре.
— Наташенька.
Они сели. Оля начала говорить сразу, быстро, не давая вставить.
— Наташа, я всё расскажу. Я была как в тумане. Этот Андрей, он… он меня использовал. Я не знала. Я думала, мы вместе. Кофейня — это всё было серьёзно, помещение я посмотрела, документы собирала, а он… он сказал, надо отдать долг одному человеку, буквально на три месяца, потом вернём и откроем. Я отдала. А потом он сказал — ещё один, последний. Ещё одному. Я не знала, что он… что он в этом по уши. Он пропал в феврале, Наташ. Телефон не отвечает, квартиру съехал. Я искала его, я плакала, я…
Оля говорила, вытирала глаза салфеткой. Скомкала уже три штуки.
— Я вернусь в «Магнит», Натуль. Пойду на две ставки. Я всё отдам. Мне нужно только время, два-три месяца, я встану на ноги. Я к маме перееду, буду экономить. Я тебе клянусь…
Наталья молчала. Перед ней стоял капучино, который она заказала автоматически и к которому не притронулась. Пенка уже осела.
Оля говорила минут пять. Потом замолчала и смотрела на Наталью, ожидая. Губы у Оли дрожали — и дрожали, кажется, по-настоящему.
— Оль, — сказала Наталья. — Дублёнка откуда?
Оля моргнула. Два раза.
— Что?
— Дублёнка. Новая. Я такие в «Снежной королеве» видела, по шестьдесят тысяч, а с мехом — больше. Ты её где взяла?
— Наташа, это… это мне Андрей ещё зимой…
— Андрей, который пропал в феврале, тебе зимой купил дублёнку за семьдесят тысяч, а потом забрал у тебя мои два миллиона?
— Наташа…
— И ты в ней ко мне пришла.
Оля опустила глаза. Ковыряла салфетку ногтем. Ноготь был накрашен — тёмно-красный, свежий, без сколов. У Оли никогда не было времени и денег на маникюр, она всегда подпиливала сама, дома.
— Натуль, ты пойми…
— Оль, я тебя тридцать восемь лет знаю. Ты сейчас мне в глаза скажи: этот Андрей вообще был?
Оля молчала.
— Был. Просто… он не исчез. Да?
— Наташа, я не могу сейчас.
— Оль. Посмотри на меня.
Оля подняла голову. Ресницы были накрашены тушью, со слоями.
— Ты взяла два миллиона не на кофейню. Верно?
— Наташа, я всё отдам.
— Верно или нет?
Оля заплакала. По-настоящему, мокро, с хлюпаньем. Достала из сумки платок.
— Я не могу, Натуль. Я не могу.
Наталья встала. Положила на стол пятьсот рублей за свой капучино и за Олин чай — Оля чай не пила, но заказала.
— Оль, ты мне не рассказывай больше. Я сама разберусь.
Она пошла к выходу. Оля крикнула в спину:
— Наташа! Я всё отдам, я клянусь!
Наталья не обернулась. У выхода стоял мужчина, смотрел в телефон. Не высокий, не лысоватый. Просто мужчина. Наталья прошла мимо него и подумала, что, может, это и не Андрей вовсе. И она вообще не уверена, что Андрей существует.
Света из регистратуры дала ей телефон юриста. Сказала — мой двоюродный брат, он нормальный, берёт недорого, специализация как раз по таким делам.
Юрист был худой, лет сорока, кабинет на третьем этаже бизнес-центра у метро «Семёновская». На столе стоял кактус в пластмассовом горшке и кружка с логотипом какой-то конференции.
— Наталья Петровна, я вам скажу сразу. Если мы пойдём на мировую с вашей подругой, толку ноль. Она денег не вернёт, потому что у неё их нет. Если не пойдём — кредит висит на вас, и банк с вас его получит в любом случае.
— И что делать?
— Вариант такой. Вы подаёте на неё иск о взыскании неосновательного обогащения. Доказательства у вас есть — выписка банка, переписка, переводы с её карты на ваш кредитный счёт. Это, кстати, ваш главный козырь: она пять месяцев платила — значит, признавала обязательство. Выигрываете. Параллельно идёте на банкротство физического лица через МФЦ или через суд, в зависимости от суммы. У вас сумма под два миллиона — значит, через арбитражный суд. Процедура займёт примерно год. По итогу — кредит перед банком спишут.
— А она?
— А она либо платит вам по решению суда, либо приставы работают с её имуществом. У неё есть что-то своё?
— Квартира у матери. Оля там прописана, но не собственник.
— Значит, взыскивать почти нечего. Но формально долг на ней останется.
— Она в тюрьму не сядет?
Юрист посмотрел на неё поверх очков.
— Нет. Это гражданское дело. По уголовной статье о мошенничестве надо доказывать умысел в момент получения денег. У вас по документам — вы сами оформили кредит, сами получили деньги, сами передали ей. Она вас не заставляла. Она только попросила.
— Попросила.
— Да.
Наталья посмотрела на кактус. У кактуса на одной колючке висел клочок чьей-то ваты.
— Сколько стоят ваши услуги?
— Иск, сопровождение, банкротство под ключ — сто пятьдесят. В рассрочку можно, я понимаю ситуацию.
— Я согласна.
Они подписали договор. Юрист выдал ей список документов. Наталья вышла на улицу, села на лавку у бизнес-центра. Открыла телефон и написала дочери — Кате, которая жила в Твери с мужем и ребёнком.
«Катюш, я подала в суд на тётю Олю. История длинная. Расскажу по телефону».
Катя ответила через минуту.
«Мам, ты о чём?»
«Не по переписке. Я вечером позвоню».
«Мам, ты там что?»
«Катя, я позвоню вечером».
Она убрала телефон.
Катя вечером долго молчала в трубку. Потом сказала:
— Мам, ну как же так.
— Катя.
— Ну правда, мам. Кредит на подругу. На два миллиона. Кто так делает в пятьдесят лет?
— Катя, я знаю.
— Мам, приезжай к нам. У нас вторая комната освободилась, Вовка к бабушке переехал в школу ходить. Сдашь свою квартиру, платить кредит будешь со сдачи. Мы поможем.
— Катя, я не перееду.
— Ну мам.
— Катя, я тут сорок лет живу. Я тут и буду жить. Спасибо, что предложила.
Катя вздохнула.
— Ты хоть юриста нормального нашла?
— Нашла. Света порекомендовала. Брат её.
— Ладно. Держи в курсе. И мам.
— Что?
— Я люблю тебя.
— И я, Катюш. И я.
Она положила трубку и долго сидела на диване. На диване лежал плед, который Оля подарила ей на пятидесятилетие. Плед был мягкий, серый, с косичками. Наталья его сложила, отнесла в кладовку, положила на верхнюю полку, за коробку с ёлочными игрушками. Потом подумала и достала обратно. Выбрасывать — жалко, плед хороший. Она расстелила его снова на диване.
Иск подали в июне. Повестка пришла Оле по почте — юрист добыл её адрес через какую-то свою базу, Оля жила теперь у матери в Подмосковье, в Люберцах. Первое заседание назначили на тринадцатое июля.
За день до заседания написала Олина мать — тётя Рая, Наталья её знала с детства. Длинное сообщение, Наталья не сразу дочитала.
«Наташенька, это мама Олина. Оля мне всё рассказала. Наташенька, я на коленях тебя прошу, забери иск. Она дурочка, она не хотела, она этого Андрея… Она всё отдаст, клянусь тебе здоровьем Олиной дочки, она отдаст. Я свою квартиру продам, переедем в деревню, отдадим. Только забери. Ты же её с детства знаешь. Наташа, пожалуйста».
Наталья перечитала три раза. Потом написала:
«Тётя Рая, я Олю люблю. Но денег нет. Юрист сказал, что только через суд можно списать долг с меня. Иначе я плачу банку до шестидесяти пяти лет по сорок три тысячи в месяц. У меня зарплата пятьдесят четыре».
«Наташенька, мы отдадим!»
«Тётя Рая, Оля мне в "Шоколаднице" в дублёнке новой сидела. За семьдесят тысяч. И маникюр. Когда она отдаст?»
Тётя Рая долго не отвечала. Потом:
«Наташа, дублёнку я ей купила. С пенсии и с того, что на похороны откладывала. Она плакала, говорила, ей на встречу идти, а надеть нечего, стыдно».
Наталья смотрела на экран. Буквы на секунду расплылись, потом снова стали буквами. Она написала:
«Тёть Рай. Я вас поняла. Мне нужно идти. Извините».
Она выключила телефон и положила его экраном вниз.
Утро понедельника, тринадцатое июля. Наталья стоит в прихожей перед зеркалом. Белая блузка, нижняя пуговица неровно пришита — она её пришивала вчера вечером, нитка чёрная, не белая, но снизу под жакетом не видно. Жакет тёмно-синий, старый, ещё с юбилея, когда ей исполнилось сорок пять.
В правом кармане жакета — сложенный вчетверо носовой платок. Чистый, выглаженный. Она сложила его с вечера. В левом — паспорт и папка-файлик с документами, тонкая.
Она идёт на кухню. Ставит чайник на плиту — электрический сломался в марте, новый она не купила, откладывала на ремонт ванной, а потом уже не откладывала ничего. Старый эмалированный чайник, с подпалиной на боку.
Пока греется, она достаёт кружку. Кладёт пакетик «Гринфилда», чёрный, с бергамотом. Заливает кипятком. Садится за стол.
Смотрит на свои руки. Левая — без кольца, семь лет как. Правая — без браслета. Браслет Оля подарила ей на двадцатитрёхлетие, серебряный, с выгравированным «Н», с двумя подвесками-шариками. Наталья сняла его в субботу вечером, положила в шкатулку, где лежали мамины серьги и Пашино обручальное. Утром в понедельник вынула, посмотрела, положила обратно.
Чай заваривается. Она смотрит на пар и думает, что надо будет купить сметану. После суда, по дороге домой. И хлеба, чёрного, полбуханки. И может быть, курицу — ножки, если будут по скидке.
Допивает чай. Ставит кружку в раковину, не моет.
Берёт сумку. Проверяет — паспорт на месте, документы на месте, платок на месте. Ключи в руке. Выходит в коридор, надевает туфли — чёрные, на низком каблуке, прошлого года, ещё целые. Открывает дверь. Выходит. Поворачивает ключ в замке — два оборота, как всегда. Кладёт ключи в сумку. Идёт к лифту.