Алексею тридцать два года, он работает аналитиком в IT-компании, носит очки в тонкой оправе и всегда выглядит безупречно. Со стороны кажется, что у него всё под контролем. Проблема в том, что контроль давно контролирует его самого.
Сначала это была просто привычка прокручивать в голове важные разговоры: «А правильно ли я ответил?», «Не слишком ли резко прозвучало?». Потом прокручивание перестало быть привычкой — оно стало необходимостью, как дыхание.
Вот он выходит с совещания, где начальник бросил короткое: «Неплохо, Алексей, но давай переделаем структуру». Коллеги уже забыли об этой фразе через минуту. Алексей же несёт её домой, в постель, в душ, за завтрак. «Что значит "неплохо"? Почему не "отлично"? А вдруг он сказал это с намёком? А если я всё понял не так? А если он считает меня бездарем, но из вежливости промолчал? А если...»
Мозг Алексея не выносит неопределённости, как аллергик не выносит пыльцы. Каждая ситуация, где нет стопроцентной ясности, становится для него пыткой.
Он ловит себя на том, что расшифровывает чужие интонации как древние манускрипты. Пауза в разговоре — катастрофа. Смайлик в мессенджере — повод для трёхчасового анализа. «Она поставила точку в конце сообщения. Обычно она ставит смайлик. Значит, обиделась. А если обиделась, значит, я что-то сказал не так. А если я сказал не так, значит, я... плохой».
«Не такой» — это главный страх. Под всеми этими мыслями, под всеми этими вопросами, под бесконечным наматыванием одной и той же плёнки лежит одно: «А вдруг я недостаточно хорош как человек / специалист / мужчина?»
И он начинает переспрашивать жену: «Ты точно не обиделась?» — в пятый раз. Извиняться перед коллегой за то, что, возможно, взял не ту ручку. Гуглить по ночам: «Если мне пришла в голову страшная мысль, значит ли это, что я...» Он никогда не дописывает этот запрос до конца. Ему страшно увидеть ответ.
Жена сначала успокаивала: «Всё хорошо, ты всё правильно сказал». Потом раздражалась: «Сколько можно?» Потом устала. Алексей чувствует, как от него устают, и это запускает новый виток: «Они отворачиваются от меня, потому что я отвратительный, потому что со мной что-то не так, потому что...»
Когда нет внешнего шума, когда он остаётся один на один со своей головой, начинается настоящий ад. Там, внутри, идёт бесконечный суд. Судья, прокурор и подсудимый — это он сам. А приговор уже известен: «Ты недостаточно хорош. Ты ошибаешься. Ты опасен. Ты не такой, как все».
Он залипает в сериалах, загружает себя работой, спит по двенадцать часов, если может уснуть. Но стоит только остановиться — и механизм включается снова. Мысли становятся громче, длиннее, навязчивее. Ритуалов — проверок, переспрашиваний, извинений — всё больше. Уверенности — всё меньше.
Он не живёт. Он существует где-то между ухом и виском, в этой бесконечной, липкой, как смола, руминации (умственной жвачке).
Потому что полной ясности не бывает. Потому что нельзя получить сто процентов гарантии, что ты хороший, что тебя не осудят, что ты всё сделал верно. Потому что мозг, загнанный в эту ловушку, требует невозможного — абсолютной, божественной уверенности в мире, где её нет.
Алексей кладёт голову на руки. Он не уверен, что это не слабость, не испорченный характер и не начало безумия. Что это лечится, но не логикой, не уговорами и не поиском «правильного ответа».