Вера Николаевна вытряхнула из коробки пачку квитанций — за газ, за свет, какие-то древние, двухтысячных годов ещё — и сверху сползла фотография. Девяносто первый год, отец в выцветшей майке ведёт на верёвке рыжую козу, а за ним — ихняя банька, ещё новая, светлая, сосной пахнет даже с карточки. Телефон на табуретке загудел седьмой раз за час. Люда. Соседка слева.
— Да ёлки, — сказала Вера вслух и перевернула трубку экраном вниз.
В однокомнатной в Химках пахло клеем от коробок и старой бумагой. Переезд через неделю, а у неё ещё антресоли не разобраны — двадцать лет копилось, попробуй разбери.
Телефон опять загудел. Олег Петров, сосед справа. Вера взяла трубку — не со зла, а потому что всё равно ведь достанет.
— Вера Николаевна, ну вы что творите-то, а?
Тон у Олега был такой, будто это она к нему в огород без спроса лезет.
— Здравствуй, Олег.
— Какое здравствуй! Мы с Леной с утра приехали — там мужики забор варят, бетон месят. Я им: ребят, куда вы, тут Вера Николаевна хозяйка. А они — хозяин другой. Вера Николаевна, как так? Хоть слово бы сказали.
— А зачем, Олег?
Помолчали.
— Ну как зачем. Мы же соседи. Пятнадцать лет рядом. У нас же всё по-семейному было.
— Слушай, — Вера села на табуретку, — напомни, когда ты мне последний раз дрова привёз. Или хотя бы машину песка на двоих. Я что-то не припомню.
— При чём тут дрова вообще.
— А при том, что в семье помогают друг другу. А у нас как-то всегда помогала я. Ваша банька в девятом сгнила — вы ко мне. Обещали свою поставить — я молчала. Пятнадцать лет, Олег.
— Да мы ж вам за электричество платили!
— Двести рублей в месяц в сезон. С троих.
Он первый бросил. Вера поставила чашку в раковину. Кофе остался на дне, растворимый, бурый.
Надо сказать, всё это не вчера началось.
В феврале Вера в очередной раз стояла у банкомата в «Пятёрочке», смотрела на экран. Двадцать восемь четыреста. На месяц. Коммуналка — восемь. Лекарства — четыре, и это в хороший месяц. Остаётся на бензин, еду и «если что-то». А «если что-то» — это каждый год: то насос на даче сгорит, то крышу надо латать, то мыши половицу прогрызли.
Она пришла домой, налила кофе. Открыла ноутбук — тот самый, что ей племянник на шестидесятилетие подарил, она до сих пор путалась в его панельке. Анапа. Пионерский проспект. Однокомнатная, сорок два метра, пятый этаж, до моря сто пятьдесят метров. Четыре восемьсот. На фотографии — балкон с солнцем. Ничего особенного, в общем.
А дача, по прикидкам риэлтора, — пять с половиной. Минус комиссия, минус оформление, минус то-сё. Чистыми выйдет пять двести, если повезёт. Получалось — четыреста тысяч остаётся. На ремонт, на мебель, на «если что».
Вера закрыла ноутбук. Встала. Опять налила кофе, хотя ещё первая чашка не остыла. Посмотрела на фотографию на стене — та, с козой, в рамке.
— Ну что, пап.
Отец двадцать лет назад на этой даче и умер — копал картошку, схватился за грудь, упал между грядок. Сосед Сергей с углового тогда же и нашёл, прибежал, скорую вызвал, а уже поздно было. Мать к тому моменту десять лет как лежала на Химкинском. Так что дача Вере досталась не по праздничному поводу. И все эти двадцать лет она таскала туда свою тоску — одна, без детей (с мужем разошлась в девяносто восьмом, родить не успели), варила варенье из собственной смородины и раздавала соседям. Соседи брали.
Антон приехал в середине июня. Бизнесмен из Москвы, сорок, худой, в очках, на «лексусе» не новом, но и не позорном. Вера заранее настроилась на понты — их не было.
— Вера Николаевна, дом хороший, крепкий. Но восемьдесят восьмой год, бревно местами подгнило. Я буду разбирать. Каркасник поставлю. Вы не обижайтесь.
— Мне-то чего обижаться. Моё дело — продать.
— Я бы дал пять. Торг уместен?
— Пять двести. Ни копейкой меньше. Я сметы по Анапе смотрела.
— Анапа?
— Анапа.
Он кивнул — без жалости, без удивления.
— Пять сто. Оформление за мой счёт, нотариус мой.
Она подумала, пожевала губу.
— Договорились.
Ударили по рукам под старой яблоней. Антон уехал. А Вера зашла в дом, села на диван, где мама когда-то лежала с температурой после операции, и полчаса просто сидела. Потом умылась из колодца — холодно, аж виски заломило. И пошла к «Калине» вещи выносить.
Соседи узнали не сразу. Недели через две, когда приехали мужики и начали ставить забор — настоящий, профнастил, два метра, с бетонным основанием. А потом и колодец. Антон повесил на него железную крышку с навесным замком и табличку: «Частная собственность».
Вот тут и начались звонки.
Первой позвонила Люда. Люда Кострова, шестьдесят семь, вдова, дом через забор слева. Двадцать лет таскала от Веры воду — сначала вёдрами, потом насос завела и шланг через забор протянула. Ну она так и жила — «ой, Верочка, а у меня опять насос барахлит».
— Верочка, миленькая, ну как же так-то, а? — голос у Люды был протяжный, с подвсхлипом, она это умела. — Я с утра пришла — замок. А у меня же помидоры, огурцы в теплице, как я без воды? Мне свой копать — пятьдесят тысяч, откуда у меня?
— Люд, это уже не ко мне вопрос.
— А к кому? Верочка, ну ты же обещала!
Вера удивилась даже.
— Люд. Что я тебе обещала?
— Ну… ну что воды всегда будет. У нас же с тобой договор был.
— Когда?
Пауза. Люда шмыгнула носом.
— Вера Николаевна, двадцать лет так жили. А теперь что, всё в лицо? Я тебе тоже помогала!
— Чем, Люд?
— Я ключ у тебя брала, когда уезжала. Присматривала.
— Люд. Ты ключ брала, чтобы в мою баню ходить, пока меня нет. Я знаю.
Молчание.
— Откуда знаешь.
— Ну как. Видно же было.
Гудки. Вера положила трубку. Что-то хотела себе сказать — и не стала, и так понятно.
Вторым позвонил Виталик — мужик с углового, в вечных трениках.
— Вера Николаевна, здрасьте. Ну это… я извиняюсь, конечно. Вы ж генератор-то забрали?
— Конечно, Виталик. Он мой.
— Ну да, ну да. Я, знаете, думал — может, вы его оставили. По старой памяти. Вы ж понимаете, когда свет у нас вырубают, а он у нас через день вырубают.
Вера моргнула.
— Виталик. Я его в десятом году купила за тридцать две тысячи. Ты его у меня брал — сколько, раз пятнадцать?
— Ну да, ну да. Я… я вот купить хотел. У вас. По-соседски. Тысяч за пять.
Она чуть не засмеялась.
— Виталь, новый такой пятьдесят восемь стоит. Б/у на «Авито» — сорок. Ты совесть где?
— Ну чего сразу совесть.
— По-соседски было бы за пятнадцать лет хоть канистру бензина в него залить.
Он помолчал.
— Да больно нужен. Я себе новый возьму.
И отключился. Интересно было, возьмёт или так, для звука. Скорее всего, для звука.
А потом был четверг.
Позвонила Ирина. Ирина Павловна Шустова, председатель правления их СНТ «Берёзка». Пятьдесят восемь, короткая седоватая стрижка, жилетка с карманами круглый год.
— Вера Николаевна, надо встретиться.
— Зачем, Ирин?
— Не по телефону.
— У меня неделя до отъезда. Давай по телефону.
Ирина вздохнула. По-особенному так — как вздыхают перед неприятной просьбой.
— Вера, значит, смотри. У твоего участка двенадцать с половиной соток по факту, да?
— Двенадцать ровно.
— А по старому генплану товарищества — одиннадцать восемьдесят. Разница двадцать метров, со стороны дороги. То есть часть вашего забора стоит на земле общего пользования.
Вера молчала.
— И теперь этот Антон твой поставил забор по факту. А мы бы хотели, чтобы он стоял там, где по плану. То есть ближе к дому на двадцать метров. Нам там мусорку надо делать.
— Ирин. Отец ставил этот забор в восемьдесят девятом. Тридцать семь лет стоит. Никто не жаловался.
— Так никто и не жаловался, потому что это была ты. Свой человек. А Антон — чужой.
— Ирин. Я продала дом по документам Росреестра. С кадастровыми границами. Если у вас претензии — они к кадастровой, к правлению девяностых годов, к кому угодно, только не к Антону и не ко мне.
— Вера, ну ты же понимаешь…
Вот это «ну ты же понимаешь» — Вере как наждаком по уху.
— Ирин. Сколько ты за двадцать лет у меня на чай заходила и сколько электричества намотала на свой домик, когда у тебя генератор не тянул? Сколько раз я тебе бумаги по товариществу распечатывала с моего принтера? Ты ж сама говорила — «Вер, у меня картридж кончился, а новый только через неделю будет».
— При чём тут это сейчас?
— А при том, что я двадцать лет была «свой человек». Каждому из вас на этом «своём человеке» что-то перепадало. А как я перестала быть «своим человеком», так ты мне тут же позвонила про двадцать метров. В пользу мусорных баков.
— Вер, не передёргивай.
— Не передёргиваю. С новым хозяином решайте. Моё дело сторона.
Положила трубку. Пошла на кухню, отрезала кусок сыра, стоя съела. И чего-то вдруг вспомнила — в девяносто девятом, после развода, когда она неделю с кровати не вставала, Ирина приходила, борщ приносила. Правда приносила. И вот как с этим быть, Вера не знала.
В пятницу приехал Антон. Без звонка, позвонил в домофон.
— Вера Николаевна, я с дачи. У меня к вам разговор.
Впустила. Он снял ботинки, прошёл на кухню, поставил на стол бутылку — не коньяк, а ящик с водой какой-то минеральной, шесть литров.
— С колодца-то теперь не попьёте, — сказал. — Вот вам.
Вера уставилась. И засмеялась, впервые за неделю.
— Антон, да у меня тут водопровод.
— А. Ну пусть тогда так стоит.
Сел. Помолчал. Потом:
— У вас там в товариществе такой гадючник, мама дорогая.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Ко мне уже пятеро. Председательша — двадцать метров отхапать хочет. Люда ваша — плачет, говорит, «устный договор был на долгие года». Олег какой-то — про баню. Мужик в трениках — про генератор.
— Забрала я генератор.
— Слава богу. Я бы ему и не отдал. Вера Николаевна, у меня вопрос. Эта Ирина мне сказала, что вы за три года членские взносы не платили. Сто двадцать тысяч долга на мне висит.
Вера встала, пошла в комнату, принесла папку. Антон пролистал.
— Всё с печатями. И с её же подписью. Ясненько.
— Развод хотела.
— Хотела. Вера Николаевна, сделайте мне копии и на почту скиньте, ладно? А то они меня ещё год по кругу водить будут.
— Сделаю.
Он посидел ещё. Покрутил чашку.
— Вы точно в Анапу?
— Точно.
— Крепкая вы женщина.
— Да не крепкая. Устала просто.
Он как-то странно на неё посмотрел, будто хотел ещё что-то сказать — и не сказал. Уехал.
В субботу позвонила Катя, племянница. Дочка Вериной старшей сестры Ольги, которой восемь лет как нет.
— Теть Вер, ты правда продала?
— Правда, Кать.
— Теть Вер. А ты помнишь — бабушка. Прах.
Вера закрыла глаза.
Вот про это она двадцать лет не то чтобы не думала — думала, конечно, каждый раз, как мимо яблони ходила. Но как-то убирала это в угол, за занавесочку. Мать по завещанию просила, чтобы прах под яблоней развеяли. В две тысячи шестнадцатом отец уже не мог — отца самого не было — так что развеивали они с Катей вдвоём. В мае. На Катю тогда берёзовая серёжка упала, и Катя её в карман положила.
— Кать, — сказала Вера. — Я с Антоном договорюсь. Он дом сносить будет, а яблоню обещал не трогать. У него план через год строиться, но по эскизу яблоня остаётся.
— Теть Вер. А через год? А если он передумает? Или продаст?
Вера не ответила сразу. Потому что правда не подумала. Точнее — подумала, но быстро себе сказала: «Ну, мама и так везде. Не в земле же дело».
— Кать, — выдавила, — ты что, в претензии ко мне?
— Нет, теть Вер. Имеешь право. Просто грустно. Бабушка там.
Помолчали. Вера сказала:
— Слушай. Приезжай завтра. Поедем вместе. Возьмём землицы в баночку, повезём в Анапу. Как хочешь?
Катя заплакала.
— Хочу.
В воскресенье поехали. Антон встретил у ворот, открыл замок.
— Хозяйничайте. Я на час отъеду.
Яблоня на месте. Кривая, старая, в лишайнике, с завязями. В этом году, видать, яблок будет море. Катя достала баночку из-под майонеза, Вера — совочек. Набрали земли — с того места, где в две тысячи шестнадцатом.
— Всё. Поехали.
Дошли до машины. Перед «Калиной» стояла Люда. В руках пакет, в газете что-то завёрнутое.
— Вер. Вер, на минутку.
Вера остановилась.
— Вер, я пирог. С яблоками. — Люда протянула пакет. — Ты… ты прости меня. Я дура. Двадцать лет у тебя на шее, а как слезла — так ты и виновата. Прости.
Вера смотрела. Катя рядом стояла.
— Люд. Спасибо.
— Возьмёшь?
Вера взяла. Пакет был тёплый.
— В Анапу едешь?
— В Анапу.
— Я там никогда не была. Дочку одна поднимала, не до курортов.
— Приезжай в гости. Я не шучу.
Люда заплакала — по-настоящему, не по-своему, без подвсхлипа. Вера её обняла. Так постояли.
Села за руль. Катя — рядом. Выехали. Антон стоял у ворот, махнул рукой.
В Анапе было жарко.
Пятнадцатое августа. Вера три недели как переехала. Шторы повесила сама — в «Леруа» вышло тридцать две тысячи за всё вместе с карнизами, она три дня на это решалась. Балкон выходил во двор, но если встать на цыпочки, через крыши виден был краешек моря, синий, узкий, как полоска на старой открытке.
В семь утра Вера вышла на балкон с кофе. Растворимый всё тот же — привычка, куда её. Поставила чашку на плетёный столик. Села в кресло, за которое отдала восемь тысяч в «Ленте» и полдня потом себя корила.
Телефон на столике, экраном вниз. Не прячется она. Просто привычка новая — не дёргаться.
В горшке на перилах — отросток герани от материнского куста. Вера двадцать лет этот куст возила туда-сюда, корни уже с палец. Принялся сразу. И рядом — стаканчик с землёй из-под яблони. Катя настояла: «Теть Вер, поставь, чтобы бабушка тоже у моря побыла».
Вера отпила.
Телефон завибрировал. Она перевернула. Антон.
Удивилась. Взяла.
— Антон? Здравствуй.
— Вера Николаевна. Извините, что с утра. У меня к вам разговор. Вы, когда продавали, про газовую трубу знали? Проектную. По генплану двадцать седьмого года.
Вера замерла.
— Нет.
— Я так и думал. Юридически вы чисты, не в претензии я. Просто… Ваша Ирина. У неё муж в газовой работает. И они в пяти участках «Берёзки», через которые труба пойдёт, уже лет пять скупают землю через подставных. Ваш был последним.
— Антон…
— Через три года там будет ГРП. Газораспределительный пункт. С охранной зоной. Дом бы всё равно снесли. Ирина вам позвонила в четверг, потому что думала, что я про трубу не знаю. Хотела через двадцать метров вклиниться.
— А ты знал?
— Я узнал через неделю после сделки. У меня свои люди в кадастровой.
Долгое молчание. Вера смотрела на герань. Пчела запуталась в листьях, жужжала.
— Антон. А ты зачем мне это рассказываешь?
Он помолчал.
— Ну… Думал, вам надо знать, что не вы одна там. Что вы просто первой ушли.
— Антон. А ты? Сам-то.
Он опять помолчал. Дольше.
— Я продал на следующий день после того, как узнал. Газовой конторе. За девять.
Вера закрыла глаза.
Девять. Девять миллионов.
Она сидела, кофе остывал, пчела выпуталась и улетела.
— А мне зачем рассказываешь-то, Антон? По-честному.
— Не знаю, Вера Николаевна. Я думал — вы мне сейчас скажете «сволочь ты, Антон, надо было поделиться». А вы не скажете.
— Не скажу.
— Ну вот.
Ещё помолчали.
— Я, — сказал он, — думал вам два перевести. По-честному было бы.
Вера сидела и думала. Два миллиона — это ещё одна такая же квартира в Анапе, сдавать. Или Кате на ипотеку. Или плитку на кухне нормальную, а не ту, которая через полгода отвалится, она уже видела — отвалится.
Два миллиона.
— Антон, — сказала, — не надо.
— Почему?
Вот тут ей надо было что-то красивое сказать. Что-то правильное. А в голове крутилось только дурацкое — что если возьмёт, то будет как Люда, как Ирина, как Виталик с их генератором за пять тысяч. Что она двадцать лет на них смотрела и злилась, а теперь сама сядет и будет подсчитывать, «сколько ей положено».
— Не хочу, — сказала. — Просто не хочу. Ты мне ничего не должен. Я продала, ты купил, ты продал. Всё.
— Точно?
— Точно.
— Вера Николаевна. А вино крымское можно прислать? Вы ж красное пьёте?
— Не пью. Но в церковь занесу.
— Договорились.
Положил.
Вера сидела. Кофе совсем холодный. Подумала: надо вылить, налить свежего.
Не встала. Сидела.
В голове крутилось — а двадцать лет-то чего она молчала. Люда в бане, Виталик с генератором, Ирина с принтером. Ну ведь видела же. Ну ведь не идиотка. И каждый раз — «ну соседи же», «ну обидятся», «ну что я, жадная, что ли». А они-то не обижались, когда брали. Они обижались, когда брать перестали.
И ещё подумала — а Люда с пирогом. Всё-таки пришла. Всё-таки.
Встала. Пошла на кухню. Вылила холодный кофе в раковину, поставила турку — турку она купила на рынке за четыреста рублей, продавец был весёлый, сказал «вам, женщина, медную надо, медная дольше живёт». Вера выбрала алюминиевую.
Вернулась на балкон. Поставила чашку. Провела пальцем по краю стаканчика с землёй — земля влажная была, Вера её утром из лейки побрызгала.
— Мам. Ну вот.
Отпила. Горячо.
Телефон лежал. Вера его не трогала.