— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Но даже после самой страшной ночи приходит час, когда слезы уже не помогают, ужас не двигает с места, а сердце, избитое бедой, вынуждено сделать самое трудное — начать думать.
Первый удар прошел не сразу.
Слишком живо еще стоял перед всеми этот провал в небе, в котором исчез Травник. Слишком ясно звучали в памяти слова Мур-Мурки. Слишком больно было понимать, что Ночь Длинных Теней кончилась победой врага. Тусклое солнце уже лилось в окна Первородного Дуба, но теплее от этого не становилось.
Свет в тот час был почти насмешкой. Он пришел слишком поздно.
И все же жизнь в комнате понемногу сдвинулась с мертвой точки.
Копатыч встал, прошелся по комнате, снова сел, снова поднялся. Пятнашка принесла воды, хотя почти никто не пил. Мур-Мурка так и осталась стоять у окна.
Никто не говорил лишнего.
— Значит, будем думать, — хрипло произнес наконец Копатыч. — Как угодно. Хоть с пустыми лапами. Но сидеть нельзя.
— Искать надо, — сказал Дубравыч. — Это ясно. Неясно другое — где.
В комнате снова повисло молчание.
Вот тут и начиналась настоящая беда.
Искать кого-то в лесу можно по следам. По запаху. По сломанным веткам. По шерсти на коре. По крику птиц. По тому, как звери шарахаются от чужой тропы. Но Травника унесли не по земле. Не по открытой дороге. Его вырвали из мира и бросили в такую тьму, откуда не осталось ни следа, ни крика, ни направления.
Где искать Мышиного короля?
Этот вопрос, едва появившись, будто сделал воздух тяжелее.
О нем слышали все. О нем шептались по норам, по дуплам, по заброшенным тропам. Знали, что он где-то есть. Что у него есть свой замок, свое подземное царство, свои стражи, армия и свои тайные ходы. Но почти никто в лесу не мог бы сказать, где именно это логово стоит. В северной чаще? Под скалами? За мертвыми болотами? В гнилых оврагах, куда не ходят даже лисы? Слухов было много. Правды — ни крошки.
— Я за всю жизнь слышал только сказки, — буркнул Копатыч, тяжело опираясь лапами о стол. — Будто замок стоит в черной горе. Или под старым карьером. Или там, где земля дымится по утрам. А кто это видел сам, таких я не встречал.
— И я не встречал, — мрачно отозвался Дубравыч. — А тех, кто будто бы видел, лес потом уже не видел вовсе.
Пятнашка обхватила себя лапками за плечи.
— Может, спросить у птиц? — тихо предложила она, хотя сама же слышала, как слабо прозвучала эта мысль. — Или у волков? Или...
Она осеклась.
Потому что все понимали. Никакие птицы не летают туда, куда не хотят возвращаться. Никакие волки не бегают в пасть к Мышиному королю ради любопытства. Страх умеет стирать карты лучше любого дождя.
Мур-Мурка медленно отвернулась от окна.
В глазах ее уже не было растерянности, но оставалась боль. Острая. Почти звенящая.
— Если никто не знает, где замок, — сказала она, — значит, надо искать того, кто знает.
И снова наступила пауза.
На этот раз долгая. Очень долгая.
Урсула сидела все так же прямо, чуть в стороне от остальных, и до сих пор почти не вмешивалась. Но именно сейчас она подняла голову.
— Есть только один шанс, — произнесла она.
Голос у нее был негромкий. Ровный. Но от этого голоса всем почему-то стало не по себе.
Даже Копатыч перестал ходить.
Даже огонь в камине словно притих.
— Какой? — спросила Мур-Мурка.
Урсула посмотрела на нее долгим взглядом.
— Найти Черную ведьму.
Имя это легло в комнату, как холодный камень.
Пятнашка вздрогнула. Копатыч нахмурился. Дубравыч опустил веки, будто услышал не просто опасную мысль, а то, что давно сам знал, но не хотел произносить вслух.
Мур-Мурка молчала.
Она слышала это имя раньше. Все в лесу его слышали. Но слышать и решиться — не одно и то же.
Урсула заговорила снова. Не торопясь. Словно вытаскивая из памяти то, к чему лишний раз не прикасаются. Никто толком не знал, как выглядит Черная ведьма на самом деле. Одни говорили, что она стара, как корни мертвых деревьев, и прячет лицо под вороньими крыльями. Другие шептали, что она вообще не зверь, а тень, которая умеет надевать чужой облик. Кто-то уверял, что видел ее глаза в болотной воде. Кто-то слышал только смех за спиной и после этого уже не находил дороги домой. Про нее не было точного знания. Только страх. Только обрывки. Только шепот.
Но в одном сходились все.
Черная ведьма знает больше других.
Гораздо больше.
Она знает старые тропы, которых нет ни на одной памяти. Знает, где тьма тоньше, а где глубже. Знает, кто кому служит внизу, под лесом. Знает имена тех, кого лучше не называть. И, если верить самым мрачным рассказам, знает даже то, что сам Мышиный король предпочел бы оставить скрытым.
— Она опасна, — сказала Урсула уже жестче. — Очень. Идти к ней — плохая идея. Очень плохая. Те, кто искал у нее ответ, редко возвращались прежними. А многие не возвращались вовсе.
— Тогда это не шанс, а дорога в могилу, — буркнул Копатыч.
— Может быть, — спокойно ответила Урсула. — Но другой дороги я не вижу.
Пятнашка нервно сжала лапки.
— А если она нам не поможет?
— Тогда мы потеряем время, — сказала Урсула. — А если не пойдем, мы потеряем Травника. Навсегда.
Мур-Мурка опустила голову. На секунду. Только на секунду. Потом снова подняла.
Внутри у нее боролись два ужаса. Страх перед тем, что ждет Травника сейчас. И страх перед той, к кому предлагала идти Урсула. Но один страх был живым, острым, близким. Он звал вперед. Другой стоял стеной. И если не идти через эту стену, то за нею навсегда останется еж.
— Где ее искать? — спросила Мур-Мурка.
В комнате как будто темнело. Потому что теперь у них появилась дорога. И дорога эта вела не к надежде, а сначала к еще большему страху.
Урсула наконец медленно произнесла:
— Есть место, где лес начинает молчать раньше вечера, где птицы не садятся на ветви, где вода в ручье черная даже в полдень. Ее дом спрятан там…
————-
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 144
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
После слов Урсулы про Черную ведьму в комнате словно открылась невидимая щель, и оттуда потянуло чем-то древним, болотным, таким холодным, будто сама дальняя чаща наклонилась к дубу и стала слушать вместе со всеми.
Никто не перебивал.
Никто не шевелился.
Урсула медленно поднялась со своего места и встала у самого стола. Высокая. Прямая. Белая, как зимний сугроб под луной, только теперь в ее шерсти не было никакого покоя. Солнечный свет из окна касался одного плеча, но не мог согреть ее суровое лицо. Остальные сидели вокруг, как возле последней карты, на которой еще оставалась хоть какая-то дорога. Мур-Мурка не сводила с Урсулы глаз.
Копатыч чуть подался вперед, положив лапы на колени. Дубравыч стоял в полутени и тоже слушал так внимательно, будто каждое слово могло стать потом вопросом жизни и смерти.
А так оно и было.
Урсула заговорила негромко, но в этой тишине ее голос звучал особенно четко. Она сказала, что места, где могла скрываться Черная ведьма, на обычных лесных тропах не отмечены. Туда не ходят просто так. Туда не забредают по ошибке. Даже лесные охотники стараются держаться подальше. И все, что известно о дороге, собиралось не по картам и не по точным рассказам, а по обрывкам слухов, по старым намекам, по тем редким словам, которые уцелели в чужой памяти.
Она объяснила, что идти надо на северо-запад, туда, где лес становится тише с каждым шагом. Сначала тропа еще будет привычной. Сухие корни под лапами, редкие грибы, темные ели, мох. Потом покажется большой валун с трещиной посередине, будто его когда-то ударила молния. От этого камня надо будет свернуть налево, на почти незаметную звериную тропку. Она узкая, заросшая, и, если не знать, на что смотреть, можно пройти мимо. Дальше, по словам Урсулы, будет старый ручей, неширокий, но черный даже днем. Его нельзя пересекать в первом месте, где удобно. Надо идти вдоль берега направо, пока над водой не нависнет мертвое дерево, изогнутое, как коготь. Вот там и будет переход.
Все слушали молча.
Только огонь в камине иногда потрескивал, будто не выдерживал этой тишины.
Урсула продолжала. После ручья лес должен стать другим. Более редким. Более сырым. Под лапами начнет чавкать земля. Потом встретятся три сосны, растущие почти вплотную, словно кто-то связал их у корней. Между ними будет проход.
За ним тропа снова уйдет вправо, потом резко налево, к низкому холму, поросшему серой травой. Там, если верить старым словам, уже начинается дурная земля. Там птицы замолкают. Там собственные шаги слышатся слишком громко. Там даже днем кажется, будто вечер давно наступил и никак не кончится.
Копатыч нахмурился еще сильнее.
Мур-Мурка слушала, не моргая.
Урсула перечисляла повороты, приметы, деревья, камни, изгибы троп, словно сама сейчас шла по этой дороге внутри своей памяти. Хотя потом, после очередной тяжелой паузы, она честно сказала самое неприятное.
Она сама никогда не заходила так далеко.
Самое дальнее место, до которого она доходила в свои походы за ягодами и грибами, лежало примерно на трети этого пути. Не дальше. И не потому, что боялась признаться в слабости, а потому, что дальше уже начиналась земля, про которую никто ничего толком не знал. Там было больше легенд, чем сведений. Больше намеков, чем правды. Больше страха, чем дорог.
— Дальше я знаю только примерное направление, — сказала Урсула мрачно. — И первую часть пути. Дальше будут только признаки. Только догадки. Только то, что рассказывали другие. А рассказывали разное.
Эти слова ударили по комнате почти так же тяжело, как ударяют вести о беде. До этого у всех еще теплилась слабая надежда, что сейчас им просто укажут путь, и все, останется только идти. Но теперь стало ясно, что даже дорога к Черной ведьме сама по себе похожа на блуждание в пасти неизвестности.
— То есть мы можем дойти только до половины ужаса, а дальше пойти вслепую? — глухо спросил Копатыч.
— Примерно так, — ответила Урсула.
— А если свернем не туда? — тихо сказала Пятнашка.
— Тогда, возможно, уже не вернетесь, — сухо ответила Урсула.
Дубравыч опустил голову.
Мур-Мурка медленно села. На мгновение ей показалось, что пол уходит из-под лап. Сначала враг, которого никто не может найти. Потом ведьма, к которой никто не возвращается. Теперь еще и дорога, обрывающаяся в самом страшном месте на полуслове. Все снова проваливалось в туман.
— Что же нам делать? — почти шепотом спросила Пятнашка. — И куда идти дальше, если дальше никто не знает?
Никто не ответил.
Этот вопрос повис в воздухе, как узкая трещина над пропастью.
И вдруг из-из их спин донесся скрип. Все резко обернулись к двери.
На пороге, едва держась на ногах, весь в бинтах, с запавшими глазами, с шерстью, слипшейся от крови и дорожной грязи, стоял Громобой.
— Я знаю, где ее искать...
—————-
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 145
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Громобой стоял в дверях, тяжело дыша.
Серый. Осунувшийся. Обвязанный бинтами так густо, будто кто-то пытался удержать его тело от распада. На боку под тканью темнели старые пятна крови. Одна передняя лапа все еще слушалась плохо. Он явно шел на поправку. Это было видно. Взгляд уже не плыл, как в бреду. В нем снова появилась воля. Та самая волчья, упрямая, которая однажды дотащила его до Первородного Дуба после схватки с Костогрызом. Но и другое было видно не хуже. Ему все еще было очень плохо. Каждое движение давалось с трудом. Каждый вдох будто царапал изнутри.
Мур-Мурка сорвалась с места первой.
— Громобой!
Копатыч подхватил волка под плечо, чтобы тот не рухнул прямо на пороге. Пятнашка ахнула и кинулась подтаскивать табурет. Урсула резко шагнула вперед, но тут же остановилась, пристально вглядываясь в морду раненого. В комнате опять стало тихо. Тяжело. Настороженно.
Громобой медленно опустился на сиденье. Поморщился. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл и обвел всех взглядом.
— Я слышал, о чем вы говорили, — хрипло произнес он. — Про Черную ведьму. И про то, что больше дороги нет.
Никто не перебил.
Даже Пятнашка, которая обычно не могла долго молчать, теперь сидела, прижав лапки к груди, и смотрела на волка так, будто боялась пропустить хоть одно слово.
Громобой сглотнул и продолжил:
— Я знаю, где ее искать. Не точно до последнего куста, но знаю путь лучше, чем любой в этом лесу. Потому что мой отец, Седой Клык, рассказал мне об этом месте. Рассказал как о беде, к которой нельзя подходить без памяти и без воли.
При имени Седого Клыка в комнате будто еще похолодало.
Громобой говорил медленно, с паузами. Просто силы у него были на исходе, и каждое слово приходилось вытягивать из боли.
Он рассказал, что идти надо по его обратному пути. По той самой дороге, которой он когда-то шел сам, все дальше от обычного леса, все глубже в ту сторону, где деревья уже не растут, а будто сторожат что-то нехорошее. Сначала, по его словам, путь покажется почти нормальным. Старые ели. Мох. Низкие кусты. Сыроватая земля. Но чем дальше идти, тем меньше будет оставаться привычного. Воздух станет тяжелее. Тише. Птицы исчезнут. Потом исчезнет и само ощущение, что ты в живом лесу.
Он говорил, а все слушали так внимательно, что было слышно, как в камине осыпается уголек.
Дальше чаща начнет сжиматься. Деревья встанут теснее. Сухие стволы будут переплетаться с живыми так, словно лес сам связал себе лапы и теперь стоит, не в силах расправиться. Корни полезут из земли, как кривые пальцы. Ветки опустятся так низко, что местами придется продираться боком. Неба почти не станет видно. Только редкие серые щели наверху. И чем дальше, тем хуже. Трава сойдет на нет. Потом мох станет черным. Потом даже ветер перестанет нормально ходить между стволами. Все будет казаться не просто темным, а неправильным. Словно лес давно умер, но не лег, а продолжает стоять и смотреть.
Копатыч непроизвольно сжал кулаки.
Пятнашка побледнела.
Громобой продолжал. От большого камня, расколотого надвое, вглубь леса отходит еле заметная тропинка. Почти не тропинка даже, а тонкая линия между корнями и кустами. Вот по ней и надо идти. Ни шагом левее, ни шагом правее. Потому что за ее пределами лес уже не лес, а ловушка.
Тут волк замолчал, набрал воздуха и сказал уже совсем по-другому.
Он рассказал, что отец назвал три главных правила. Три жизненно важных правила. И если нарушить хотя бы одно, назад можно уже не вернуться.
Первое правило было таким. Если в чаще вдруг послышится шепот или жуткие крики, надо немедленно лечь на землю и закрыть глаза. Не оглядываться, не всматриваться, не пытаться понять, кто кричит. Что бы ни происходило вокруг, глаза открывать нельзя. Надо лежать и ждать, пока крики не прекратятся сами.
После этих слов в комнате повисла такая тишина, что даже Мур-Мурка ощутила, как у нее холодеет загривок.
Громобой поднял взгляд.
— Отец сказал мне так: «Что бы ты ни услышал, не смей смотреть. Там есть вещи, которые нельзя видеть».
Потом он перешел ко второму правилу.
Никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя оборачиваться назад. Даже если тебя будут звать знакомые голоса. Даже если это будет голос друга. Даже если покажется, что за спиной кто-то умирает. И даже если ты вдруг услышишь самого себя, свою собственную речь, свое имя в собственной пасти, все равно нельзя, ни на миг, ни на полповорота.
— «Если обернешься, тебе конец», — хрипло повторил Громобой слова отца. — Так он и сказал.
Пятнашка судорожно сглотнула.
Копатыч мрачно уставился в пол. Дубравыч нахмурился так, что кожа на лбу пошла глубокими складками.
И наконец третье правило.
Если впереди покажется серая тень, надо немедленно остановиться, замереть, не дышать лишний раз. Не делать ни единого движения, потому что это может быть она. Черная ведьма. И если дернуться, если шагнуть, если попытаться подойти или, хуже того, погнаться за этой тенью, лес уведет тебя в свои сухие, запутанные лабиринты, откуда уже нет возврата.
— «Стой, пока она сама не уйдет», — тихо закончил Громобой. — «А если погонишься, пропадешь навеки».
Никто не пикнул.
Никто даже не кашлянул.
Рассказ висел в комнате, как темная ткань, под которой шевелится что-то живое и недоброе. Солнце за окнами все еще стояло высоко, но от слов Громобоя казалось, будто над Первородным Дубом снова сгустилась ночь.
Мур-Мурка медленно поднялась. Ее глаза были темными, твердыми, испуганными. И все же в них уже зажигалась решимость.
— Значит, идти придется туда, — сказала она.
— Иначе мы не найдем ни ведьму, ни Травника, — глухо произнес Дубравыч.
Копатыч поднял голову.
— Выхода нет.
И это было правдой. Страшной. Голой. Неудобной.
Но выхода не было…