Лидия Павловна возилась на кухне, хотя на улице еще стояло раннее утро. Сняла с веревки почти сухой платок, налила коту в блюдце вчерашний кефир, поискала в ящике складной ножик и не нашла. Потом зачем-то пересчитала пустые банки на подоконнике, будто от этого ягод в лесу станет больше.
В поселке в ту осень все ходили за брусникой. Сентябрь выдался сырой, холодный, но урожай держался хороший. На работе в аптечном киоске Лидия Павловна второй день слушала одно и то же: кто сколько набрал, где уже обобрали подчистую, но урожайными местами не делились. Она тоже собиралась в лес сходить, но не сегодня. Накануне устала, ноги гудели, да и спина после разгрузки коробок ныла так, что лишний раз не нагнешься.
И все-таки в то утро ей не спалось, за окном стелился серый предрассветный туман, а она уже стояла в сенях и натягивала резиновые сапоги.
Из-за калитки послышались голоса. Две девчонки, соседки с конца улицы, негромко переговаривались на ходу. Одна сказала, что надо идти к старым домам, за канавами, там ягода поздняя и крупная. Другая засмеялась: мол, пока наши копаются у дороги, они успеют первыми всё собрать.
Они говорили между собой. Но у Лидия Павловна почему-то расслышала всё до последнего слова.
Она схватила пластиковое ведерко, сунула в карман кусок черного хлеба, не заперла толком дверь и пошла следом. Девчонок она видела впереди ясно: короткая куртка в светлую клетку, белая шапка, тонкая фигура, рядом вторая, повыше. Кричать им она не стала. Не вместе собрались, чего навязываться. Догонит у просеки, там и поздоровается.
Дорога сперва была знакомая. Мимо старого пожарного сарая, через узкий мосток над ручьем, потом по тропе между соснами. На мху блестела вода, с веток капало за шиворот. По пути попадались кусты, усыпанные ягодой, но девчонки впереди даже не смотрели на кусты. Шли уверенно, не оглядываясь. Лидия Павловна подумала, что место и правда знают стоящее.
Потом она остановилась на минуту. Под сапог набился мокрый песок, пришлось сесть на поваленную березку, снять его, вытряхнуть. Когда снова подняла голову, впереди никого уже не было.
Она не сразу встревожилась. Лес тут был свой, исхоженный. По выходным они с покойным мужем когда-то и за черникой ходили, и за груздями. Слева должен был тянуться старый ров, справа начинаться редкий ельник. Если идти прямо, выйдешь либо к просеке, либо к полю.
Но в этот раз всё шло как-то не так. Ров не встретился. Вместо сухой земли под ногами пошла дрожащая каша из мха и темной воды. Сапог у Лидии Павловны один раз застрял так глубоко, что она вытащила ногу с усилием, держась за тонкую сосенку. Ведерко она уронила, и его сразу повело боком в черную жижу. Пришлось ловить за ручку.
Когда она наконец выбралась на твердое место, руки дрожали от злости сильнее, чем от страха. Куртка снизу была мокрая, чулок внутри сапога сполз и сбился под пятку. Она поднялась на невысокий бугорок, чтобы оглядеться, и только тогда поняла, что не узнает ничего вокруг.
Внизу лежало пустое пространство, похожее то ли на бывший луг, то ли на выработку. По краям торчал мелкий березняк, а посредине молоком стелился туман. Не густой стеной, а ровно, низко, как если бы кто-то пустил по земле белый пар. Из него местами выпирали сухие кочки и черные головки репейника.
Лидия Павловна пошла вниз осторожно, боком, чтобы не съехать по мокрой траве. И вдруг у нее заложило уши, будто вокруг всё накрыли ватником. Даже свои шаги стали глухими.
Туман держался на уровне голени. Это было странно и даже немного страшно. Она зачем-то подумала про кипящее молоко, которое вот-вот полезет из кастрюли. Нагнулась, чтобы рукой провести по белесой полосе, и резко отшатнулась.
Прямо перед ней, в двух шагах от лица, стояли чьи-то ноги.
Ниже колен. В синих резиновых сапогах, в серых шерстяных носках, один носок съехал гармошкой.
Сапоги были ее.
Лидия Павловна отпрянула, потом машинально шагнула в сторону, чтобы обойти. И тут ее будто из ведра окатило.
На левом голенище светлела овальная заплатка, которую она клеила весной. На правом у щиколотки тянулась царапина от проволоки у сарая. И серые носки тоже ее. Она сама вечером сушила их у печки.
Лидия Павловна выпрямилась слишком быстро и чуть не села прямо на землю.
Перед ней стояла Таня Сизова из соседнего дома. Та самая, в белой шапке. Только шапки теперь не было. Волосы висели сырыми прядями, кофта прилипла к плечам. Стояла она близко, так близко, что в пору было спросить, куда делась ее подружка и почему она молчит.
Лидия Павловна уже открыла рот. И не спросила.
Лицо у девушки было как лицо. С носом, с губами, с глазами. Но собрано неверно. Глаза сидели слишком высоко, почти под самой кромкой лба. А рот, наоборот, казался сдвинутым вниз, так что между ним и носом оставалось много лишней кожи, как на плохо натянутой маске. И это было не уродство даже. Просто ошибка.
Лидия Павловна попятилась.
Девушка наконец улыбнулась. Не широко, не страшно. Почти по-человечески.
И сказала у самого уха:
— Дошла все-таки.
Лидия Павловна дернулась в сторону и пошла, почти побежала обратно вверх по склону. Туман сразу полез в глаза. Ноги вязли в мокрой траве. Она не видела ни бугорка, ни края леса, только серое марево перед собой. Сзади никто не топал, не ломился через кусты. От этого было ещё страшнее.
Ей на плечо легко легла ладонь. Просто коснулась, будто знакомый человек хотел остановить и о чем-то спросить.
Земля под ногами у Лидии Павловны сразу ушла. Она ткнулась лицом в мокрый мох, вдохнула затхлый воздух, болотную гниль и холодную ржавчину воды.
Тогда и вспомнила Лидия Павловна, что Танька Сизова лет сорок назад в лесу с подружкой сгинула.
Нечисть в образе знакомой выманила Лидию Павловну из дома и увела в лесное болото.
