Разговор начался в воскресенье, за чаем. Миша пришёл один, без жены, что само по себе было странно. Обычно они появляются вместе — одним целым организмом с общим мнением и синхронными кивками.
Я налила ему чай. Он подождал, пока я сяду, и только тогда заговорил.
— Мам, нам надо серьёзно поговорить.
Вот тут я почувствовала, как внутри что-то нехорошо ёкнуло. «Серьёзно поговорить» у Миши всегда означает одно: ему что-то нужно. Причём нужно прямо сейчас, и он уже заранее уверен, что я соглашусь.
Я обхватила кружку ладонями и приготовилась слушать.
— Ты знаешь, что у нас с Катей ипотека. Ставка выросла, платёж увеличился. Нам тяжело.
Я знала. Он говорил мне об этом три раза — в январе, в марте и на моём дне рождения. На дне рождения это было особенно мило.
— Слышу тебя, — сказала я.
Он помолчал. Потом поставил кружку.
— Мам, дача всё равно стоит пустая. Ты там бываешь три раза за лето. Если её продать — можно закрыть ипотеку полностью. Или хотя бы снизить долг.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Где-то за окном проехала машина.
— Ты предлагаешь мне продать дачу, — сказала я. Не спросила — именно сказала.
— Ну... да. В каком-то смысле.
Весело, что и говорить.
Дача досталась мне от родителей. Шесть соток, старый дом, яблони, которые я сажала ещё молодой. Миша вырос на этой даче — каждое лето, каждый июль, загорелый и перемазанный в земле. Я не напомнила ему об этом. Зачем.
— Я подумаю, — сказала я.
Он, кажется, не ожидал такого ответа. Думал, что я скажу «да» или начну объяснять, почему «нет». А я просто сказала «подумаю» и взяла в руки кружку.
Он уехал через полчаса. Оставил на столе недопитый чай и уверенность, что дело решено.
Я и правда думала. Три дня.
Мыла посуду и думала. Гуляла в парке и думала. Просыпалась в шесть утра и лежала, смотрела в потолок, думала.
У меня пенсия — двадцать две тысячи. Раньше я подрабатывала — давала уроки английского, три года. Потом спина стала давать о себе знать, и я потихоньку свернула занятия. Теперь — только пенсия.
Дача — это единственное, что у меня есть кроме этой квартиры. Единственное место, где я чувствую себя собой. Не чьей-то мамой, не чьей-то бывшей женой. Просто собой.
На четвёртый день мне позвонила Катя.
— Валентина Андреевна, добрый день. Миша сказал, что вы думаете. Я просто хотела уточнить — мы очень рассчитываем на ваше решение. Нам правда непросто сейчас.
Голос у неё был такой — мягкий, чуть просящий. Отработанный, надо полагать.
— Я поняла, Катя, — сказала я. — Я решу.
— Хорошо. Мы будем ждать.
Я повесила трубку и долго смотрела на телефон. Потом открыла браузер.
Не сайт агентства недвижимости.
Сайт санатория.
Я нашла его случайно — подруга присылала ссылку ещё в феврале, я тогда отложила и забыла. «Кисловодск. Санаторий Горный воздух. Кардиологический профиль. Питание, процедуры, прогулки по терренкуру». Двадцать один день.
Я смотрела на фотографии. Горы, сосны, терраса с видом. Женщины моего возраста в белых халатах идут куда-то не торопясь. Никто никуда не бежит. Никто ничего не требует.
Цена за путёвку — восемьдесят четыре тысячи.
У меня на вкладе лежало сто двадцать. Я копила четыре года — на «что-то важное». Откладывала по чуть-чуть, отказывала себе в лишнем. Сама не знала на что — просто копила.
Я сидела и смотрела на эту цифру. Сто двадцать тысяч. Которые я могла бы отдать сыну — и тогда они с Катей протянули бы несколько месяцев. А потом пришли бы снова.
Или — путёвка.
Рука сама потянулась к телефону.
Нет, не звонить Мише. Звонить в санаторий.
— Здравствуйте, я хотела бы уточнить про путёвку на июль...
Миша позвонил через неделю.
— Мам, ты решила?
— Да, — сказала я.
— И?
Я выдохнула.
— Я не буду продавать дачу, Миша.
Пауза. Долгая.
— Что?
— Я не буду продавать. Дача остаётся за мной.
— Но мы же... я же объяснял тебе. Мам, это серьёзно, у нас реально тяжело.
— Я слышала тебя. И я приняла решение.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — голос у него стал другим. Не просящим — жёстким. — Дача стоит пустая. Ты там три раза в год бываешь. Продать — и всё решится. Ты просто... ты отказываешься помочь своему сыну.
Вот тут руки у меня задрожали. Немного. Я сжала телефон крепче.
— Я помогаю тебе иначе, — сказала я. — Я не залезаю к вам с просьбами. Я не прошу денег. Я не прошу вас приезжать и возить меня по врачам. Я справляюсь сама. Это тоже помощь.
— Это не одно и то же.
— Знаю. Но дача — моя. И решение — моё.
Он помолчал ещё. Потом сказал:
— Ладно. Как знаешь.
И повесил трубку.
Я сидела на кухне с телефоном в руке. К горлу подступил комок — не от вины. От чего-то другого. От того, что я первый раз за очень долгое время сказала «нет» — и не побежала потом объяснять и извиняться.
Странная лёгкость. Непривычная.
Через три дня я оплатила путёвку.
В июле я поехала в Кисловодск одна. Первый раз в жизни — в санаторий, и первый раз за двадцать лет — куда-то совсем одна, не считая поездок на дачу.
В поезде я смотрела в окно и думала: правильно ли я сделала? Может, стоило всё-таки помочь? Может, дача — это просто дерево и земля, а сын — это сын?
Потом я вспомнила его голос. «Ты отказываешься помочь своему сыну». Не «мама, мне плохо». Не «я не знаю, что делать». А — обвинение. Как будто я обязана.
Я прикусила губу и отвернулась к окну.
Поезд шёл на юг.
Санаторий оказался именно таким, как на фотографиях. Даже лучше. Номер небольшой, чистый, с балконом. Горы — вот они, прямо перед глазами. Утром пахнет хвоей.
Я ходила на процедуры, обедала в общей столовой, гуляла по терренкуру — это такие дорожки в горах, специально для ходьбы. Познакомилась с Ниной Васильевной из Самары — она приехала в четвёртый раз, знала здесь каждый куст.
— Вы первый раз? — спросила она.
— Первый.
— Видно, — она улыбнулась. — Вы ещё оглядываетесь. Будто разрешения спрашиваете.
Я засмеялась. Она была права.
К концу первой недели я перестала оглядываться.
Миша не звонил. Катя — тоже. Я проверяла телефон утром и вечером — привычка. Сообщений не было.
Ладно. Пусть.
На десятый день я пошла на утреннюю прогулку одна — Нина Васильевна приболела, осталась в номере. Я шла по тропе вверх, смотрела на горы, дышала. Никуда не торопилась.
И вот тогда зазвонил телефон.
Номер незнакомый. Городской.
Я остановилась, подняла трубку.
— Валентина Андреевна? — голос незнакомый, мужской, официальный. — Это нотариус Громов, Сергей Павлович. Мы занимаемся наследственным делом по завещанию Веры Ивановны Сомовой. Вы — одна из наследников.
Я не сразу поняла.
— Вера Ивановна... — повторила я. — Это моя тётя?
— Да. Она скончалась в июне. Вы не получали уведомления?
Я стояла на тропе, горы были передо мной, и тут я поняла, что тётя Вера, которую я не видела лет двенадцать, оказывается — умерла. И оставила завещание. И я — наследник.
— Нет, — сказала я. — Я не получала.
— Тогда нам нужно встретиться после вашего возвращения. Дело срочное. Там... — пауза. — Там есть кое-что, о чём вы должны знать.
Вот тут я почувствовала, как внутри всё замерло.
— Что именно?
Он помолчал секунду. Потом сказал:
— По телефону я не могу. Приходите в офис, как вернётесь. Это важно, Валентина Андреевна. Важнее, чем вы думаете.
Но Валентина и представить не могла, что тётя Вера, с которой они не говорили двенадцать лет, знала о её жизни куда больше, чем казалось. И что в этом завещании — не только деньги.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке — если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →