Леонид Маркович пах дорогим табаком и дешевой агрессией. Его пальцы, привыкшие пересчитывать пачки купюр и подписывать приказы об увольнении, сейчас впились в мой затылок. Больно. Не так, как в кино, когда героиня красиво вскрикивает. Это была тупая, унизительная боль, от которой в глазах посыпались искры.
— Ты чей хлеб жрешь, Агния? — его голос вибрировал у самого уха. — Забыла, кто тебя из общаги вытащил? Кто твоему отцу операцию оплачивал?
Коллеги — Танька из лаборатории, Петрович, девчонки-фасовщицы — замерли. В стерильном шлюзе блока «Б» стояла такая тишина, что было слышно, как гудят мощные фильтры очистки воздуха. Никто не шелохнулся. Танька только ниже опустила голову, разглядывая свои начищенные до блеска бахилы.
— Убирайся, — Леонид Маркович толкнул меня к выходу. — Чтобы духу твоего на заводе не было. Пропуск на стол. Вещи курьером пришлю.
Я не упала. Удержалась за край металлического стола, на котором лежал мой рабочий инструмент — пирометр «Raytek». Старый, с треснувшим пластиком на дисплее, он был моим продолжением последние семь лет. Пальцы сами нащупали знакомую шершавую поверхность.
Он действительно это сделал. При всех.
Мой свёкор, почетный меценат города и владелец «Фарм-Севера», только что схватил начальника отдела контроля качества за волосы. Причина лежала в желтых пластиковых кюветах за стеклом. Партия С-30. Антибиотик нового поколения. 48 000 ампул, которые должны были уехать в областную больницу к вечеру.
Температура в камере хранения вторые сутки держалась на отметке плюс двенадцать. По регламенту — плюс четыре. Максимум — шесть. При двенадцати препарат превращался в бесполезный мел, в лучшем случае. В худшем — в токсичный коктейль.
— Леонид Маркович, — я выпрямилась. Голос был сухим, как старая листва. — Партия не пройдет сертификацию. Данные телеметрии уже в базе.
— Базу я почищу, — он вытер ладони о шелковый платок. — А ты свободна. Паше я сам позвоню. Объясню, что его жена сошла с ума на почве карьерных амбиций.
Я молчала. Смотрела на красную цифру на табло. 12.4°C.
— У вас штраф от Росздравнадзора висит, — напомнила я, не глядя на него. — 450 000 рублей за прошлый квартал. Если эта партия вызовет осложнения у пациентов, завод закроют.
— Пошла вон, я сказал!
Он развернулся к Таньке.
— Татьяна, готовь документы на отгрузку. Подпишешь за неё. Исполняющей обязанности будешь.
Танька вскинула голову. В её глазах мелькнул страх, смешанный с жадностью. Она знала, что за подпись Леонид Маркович отсыплет столько, сколько она за год не заработает.
Я вышла из шлюза. Ноги были тяжелыми, словно налитыми свинцом. В раздевалке я долго не могла попасть ключом в замок своего шкафчика. Соседний шкаф принадлежал Таньке. Там висело фото её дочки в розовой панамке.
Они его выпустят. Сегодня же.
Дома было тихо. Павел сидел на кухне и крутил в руках брелок от моей машины. Моя рабочая сумка полетела на диван. Я прошла к крану, набрала воды. Руки не слушались, стакан звякнул о зубы.
— Папа звонил, — Паша не поднимал глаз. — Агния, ну что ты за человек? Тебе сложно было глаза закрыть? Ну, постоял препарат в тепле, и что? Люди десятилетиями просрочку пьют и ничего.
— Это антибиотик, Паш. Его детям колют в инфекционке.
— Тебе отец предлагал 200 000 премии, — он наконец посмотрел на меня. Взгляд был просящим, жалким. — Мы бы кредит за машину закрыли. А теперь что? Он тебя уволил по статье за нарушение дисциплины. Ты понимаешь, что тебя больше ни в одну аптеку даже фасовщицей не возьмут?
— Ключи отдай.
— Не отдам. Отец сказал, ты должна остыть. Посиди дома, подумай. Завтра съездим к нему, извинишься...
— Извинюсь за то, что он меня за волосы при подчиненных таскал?
Павел поморщился, как от зубной боли.
— Ну, он вспыльчивый. Ты же знаешь. Инвестиции горят, сроки поджимают. Мам, ну скажи ей!
Из комнаты вышла свекровь, Антонина Эдуардовна. Она поправила идеальную укладку и вздохнула.
— Агнечка, детка. Мужчина — это скала. Иногда об эту скалу больно удариться, но она нас защищает. Не будь дурой. Леонид Маркович зла не помнит. Подпишешь завтра акты задним числом, и всё наладится.
Я посмотрела на них обоих. Они казались мне персонажами из старого, затертого диафильма. Плоские, картонные, лишенные цвета.
— Я забыла планшет в лаборатории, — сказала я. (Планшет лежал в моей сумке, но они не проверят.) — Там остались коды доступа к облаку. Если отец узнает, что я их не стерла, он взбесится еще сильнее. Паша, дай ключи. Я съезжу, заберу и вернусь. Десять минут.
Павел помедлил. Посмотрел на мать. Та едва заметно кивнула.
— Только быстро. Я позвоню охране, чтобы тебя пропустили в последний раз.
Ключи упали на лакированную поверхность стола. Цокнули.
В Костроме начинался дождь. Серые капли размазывали свет фонарей по лобовому стеклу моей старой «Октавии». Я ехала быстро, почти не притормаживая на поворотах. В голове было пусто и чисто.
На проходной меня встретил Степаныч. Он отвел глаза, нажимая на кнопку шлагбаума. Видимо, слухи на «Фарм-Севере» распространялись быстрее, чем вирус гриппа.
— Ты это... Агния Степановна... — пробормотал он в форточку. — Зря ты это. Хозяин — он ведь хозяин и есть.
Я не ответила.
Завод в ночную смену казался огромным спящим зверем. Гул станков в цеху фасовки доносился сквозь бетонные стены. Я прошла мимо охраны, уверенно кивнув. Они знали меня семь лет. Для них я всё еще была «начальницей из контроля».
Блок «Б» встретил меня запахом озона и изопропилового спирта. У двери в шлюз горел свет. Леонид Маркович был там. Он сидел в операторской, развалившись в кресле, и наблюдал, как Танька возится с документами.
Они уже начали.
Я зашла в шлюз. Леонид Маркович даже не обернулся.
— Пришла каяться? — бросил он через плечо. — Тань, принеси ей лист. Пусть пишет объяснительную, почему данные в журнале не совпадают с реальностью.
Я подошла к шкафу управления системой СУД (Система Управления Доменом). Это был мозг чистой зоны. Он контролировал всё: давление, влажность, чистоту воздуха и — самое главное — температуру в холодильных камерах.
Мой пирометр лежал там же, где я его оставила. Я взяла его в руку. Трещина на дисплее перечеркивала цифру ноль.
— Я не за этим пришла, — я нажала кнопку на приборе. Тонкий красный луч лазера уперся в датчик температуры на стене камеры. — Леонид Маркович, вы знаете, что такое протокол «Био-щит»?
Он медленно повернул голову.
— Что ты несешь?
— Этот завод строился на европейский грант десять лет назад, — я начала говорить быстро, не давая ему вставить слова. — В систему зашит аварийный алгоритм. Если температура в зоне хранения термолабильных препаратов поднимается выше двенадцати градусов более чем на четыре часа, система квалифицирует это как «биологическую угрозу». Нарушение герметичности или намеренную порчу стратегического запаса.
Танька замерла с ручкой в руках. Леонид Маркович начал подниматься.
— И что?
— И то, что я только что подтвердила этот статус через консоль управления.
Я не врала. Мой палец уже нажал на сенсорную панель, активируя режим «Авария».
— Ты что сделала, дрянь? — он шагнул ко мне.
В этот момент под потолком вспыхнули ярко-оранжевые маячки. Резкий, бьющий по нервам звук сирены разорвал тишину лаборатории.
УУУУУ-ИИИИИ-УУУУУ.
— Система заблокировала все выходы из блока «Б», — я смотрела ему прямо в глаза. — По протоколу безопасности, в случае подозрения на заражение партии, двери не откроются до прибытия оперативной группы МЧС и представителей лицензионного контроля.
Леонид Маркович бросился к тяжелой стальной двери шлюза. Нажал на ручку. Она не шелохнулась. Электромагнитные замки мощностью в две тонны намертво приварили полотно к коробке.
— Открывай! — он ударил кулаком по бронированному стеклу. — Открывай немедленно, я тебя посажу! Ты у меня сгниешь!
— Я не могу открыть, — я положила пирометр обратно на стол. — У меня больше нет прав доступа. Я ведь уволена, помните? А внешнее управление перешло к дежурному диспетчеру города.
На мониторе в операторской высветилось красное сообщение: «СЕКТОР Б. КАРАНТИН. ВЫЗОВ СЛУЖБ 112 ПОДТВЕРЖДЕН».
— Танька, делай что-нибудь! — орал свёкор. — Ты же теперь начальник!
Татьяна трясущимися руками тыкала в клавиатуру, но экран выдавал только одну фразу: «ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН АДМИНИСТРАТОРОМ СЕТИ».
Я развернулась и пошла к запасному выходу для персонала. У меня было ровно тридцать секунд, пока система проводила финальную проверку герметичности, прежде чем заблокировать и эту маленькую дверцу.
— Агния! — голос Павла в телефоне раздался, когда я уже выходила на парковку. — Отец звонит с мобильного, он орет, что ты его заперла! Что ты творишь? Ты понимаешь, что он сделает с нами?
— С нами — ничего, Паш. А вот с тобой — не знаю.
Я села в машину. Дождь усилился. Через пять минут к главным воротам завода с воем подлетели две машины — белая с синей полосой и тяжелый фургон МЧС. Служба безопасности завода, те самые ребята, что подчинялись Леониду Марковичу, стояли у ворот, растерянно разведя руками. Против государственного протокола «Техногенная угроза» их полномочия заканчивались там, где начинался забор.
Я выехала со стоянки, притормозив у проходной. Степаныч смотрел на мигалки с открытым ртом.
Я достала из кармана свой пропуск — пластиковую карточку с моей фотографией, где я еще улыбалась, семь лет назад. Положила её на мокрый асфальт прямо под колеса его машины, припаркованной у въезда.
Пропуск на стол. Как и просили.
На телефон пришло СМС от Таньки: «Агния, прости. Он заставил. Но партию уже опечатывают МЧС-ники. Её не выпустят».
Я не стала отвечать.
Дома я собрала сумку. Немного — документы, пара смен белья, ноутбук. Свекровь стояла в дверях, бледная, с прижатыми к груди руками.
— Ты погубила семью, — прошептала она. — Он тебе этого не простит. Никогда.
— Семьи и так не было, Антонина Эдуардовна. Была только иерархия.
Павел зашел в квартиру через полчаса. Он выглядел так, будто его переехал тот самый фургон МЧС.
— Отца выпустили через два часа. Составили протокол. Завод опечатали на тридцать суток до выяснения обстоятельств. 450 000 штрафа — это теперь мелочи. Ему грозит уголовка за попытку реализации некачественных лекарств.
Он сел на тумбочку в прихожей, не снимая куртки.
— Зачем ты это сделала? Мы могли бы жить нормально...
— Мы никогда не жили нормально, Паш. Мы жили в тепле, как те антибиотики. А потом срок годности вышел.
Я подхватила сумку и вышла в подъезд.
На улице пахло мокрым асфальтом и осенью. Моя «Октавия» завелась с первого раза. На счету в банке было ровно 12 400 рублей — остаток последней зарплаты. Этого хватит на бензин до Ярославля и пару недель в дешевом хостеле.
.
Красный свет на терминале проходной мигнул и погас. Охрана больше не смотрела в мою сторону. Я включила первую передачу и медленно поехала прочь от завода, который семь лет считала своим домом.
Если эта история заставила вас задуматься — подпишитесь. Каждый день здесь новые истории.
