Тамара держала трубку и смотрела на пачку бинтов, которая упала набок. В подсобке пахло ромашкой.
— Папа нам очень помог. Мама квартиру смогла. Вы, наверное, знаете.
Парню было двадцать. Он говорил «папа» — искренне, тепло, как говорят о человеке, который вытянул их из беды.
Тамара двенадцать лет считала, что они живут впритык. Что муж-электрик получает ровно столько, сколько получает. Что зубной — потом. Что Лизкины кроссовки — к декабрю.
— Знаю, — сказала она. И положила трубку.
Через час позвонили из банка.
Тамара Ильинична пробила чек на четыреста восемьдесят два рубля, посмотрела в кошелёк покупательницы — там лежало четыреста восемьдесят. Женщина стояла, растерянно щупая мелочь.
— Нина Сергеевна, да копейки, не ищите. — Тамара достала из своего кармана два рубля, положила в кассу. — Идите, идите.
— Тамарочка, ну как же. Я завтра занесу.
— Не надо. Идите, пока дождь не пошёл.
Галина Петровна за соседним прилавком хмыкнула, не оборачиваясь. Она всегда так хмыкала — не осуждая, не хваля, просто отмечая. За двадцать лет Тамара научилась этот звук слышать и не реагировать.
Дверь звякнула. В аптеке стало пусто.
— Тома, ты опять свои кладёшь.
— Галь, два рубля.
— За неделю у тебя этих «два рубля» на пачку сахара выходит.
Тамара ничего не ответила. Достала блокнот из-под кассы — серый, замусоленный по углам, с пружинкой. Записала: «02.11. Кроссовки Л. — декабрь, дождаться». Закрыла.
— Витя к декабрю обещал, — сказала вслух, не поднимая глаз. — До декабря подошьёт, Лизка терпит.
— Которые уже отклеиваются?
— Которые уже отклеиваются.
Галина вздохнула, поставила чайник. В аптеке пахло ромашкой и валокордином — запах, который Тамара за двадцать лет перестала чувствовать, как перестала чувствовать запах собственной кожи.
Она посмотрела в окно. На улице шёл мелкий ноябрьский дождь, мимо проходили люди — одни в куртках, другие уже в пуховиках. У Тамары пуховика не было. Был плащ, купленный пять зим назад, на распродаже в «Светофоре». Она его ушила в талии сама.
— Галь, я в подсобку. Посидишь?
— Иди, иди. Звонок какой?
— Да муж, наверное. Забыл опять, что я сегодня до восьми.
Она вышла в узкий коридор между стеллажами с лекарствами, прикрыла дверь. Сняла с полки свой телефон — старенький, с трещиной на экране. Номер незнакомый. Московский код.
— Алло.
— Здравствуйте. Это Тамара Ильинична?
Молодой голос. Парень. Тамара подобралась — подумала: реклама, кредит навязывают.
— Да.
— Меня зовут Артём. Я… извините, пожалуйста. Я сын Виктора Михайловича.
Тамара услышала в трубке, как хрустнуло — то ли он поперхнулся, то ли мимо проехала машина. Потом услышала собственную руку, которая сжала телефон крепче.
— Чей сын?
— Виктора. От первого брака. Я ваш… ну, я его сын. Мне двадцать лет.
В подсобке был стеллаж с бинтами. Тамара увидела его очень отчётливо — пачки зелёные, пачки синие, одна пачка упала набок.
— Слушаю.
— Я хотел сказать спасибо. Я долго собирался. Мама сказала — не нужно, а я… я решил. Папа нам очень помог. Все эти годы. Мама одна меня тянула, и если бы не папа, мы бы… мама только в этом году квартиру смогла. Однушку, но свою. Это он, в основном, он. Вы, наверное, знаете.
Тамара смотрела на пачку бинтов, которая упала набок. Думала: надо поправить. Не могла поднять руку.
— Знаю, — сказала она.
— Я вас не отвлекаю? Я просто хотел сказать. Папа не просил, мама не знает, что я звоню. Я сам нашёл ваш номер. Через Виталика, его брата. Извините, если не вовремя.
— Не вовремя. То есть — вовремя. Хорошо, что позвонил.
— Я хотел ещё… — парень запнулся. — Я хотел, чтобы вы знали, что мы вам тоже благодарны. Папа же в вашей семье. Значит, это немножко и вы.
Тамара закрыла глаза.
— Спасибо, Артём.
— Это вам спасибо. До свидания.
Трубка щёлкнула. В коридоре стояла Галина Петровна — вошла тихо, прислонилась плечом к косяку.
— Тома.
— Галь, выйди.
— Тома, ты белая.
— Выйди, Галь. Пожалуйста.
Галина вышла. Тамара села на ящик с коробками физраствора, посмотрела на свою левую руку — на обручальное кольцо, тонкое, потёртое. Витя купил на годовщину, через год после свадьбы. Тогда в аптеке у них была премия, и он купил. Тогда.
Пачка бинтов всё лежала набок. Тамара её не подняла.
***
Домой она шла пешком — двадцать минут, через двор, мимо школы, мимо ларька с хлебом. В ларьке взяла половинку серого, по привычке. Деньги отсчитала без кошелька, из бокового кармана — там она всегда держала «на хлеб».
Подъезд пах кошками и сыростью. Лифта не было — четвёртый этаж, пешком. На третьем Тамара остановилась, прижала ладонь к стене. Внутри всё замедлилось. Просто стояла.
Дома было тихо. Лиза в своей комнате делала уроки — слышался щелчок ручки по столу. Миша сидел на полу в прихожей, листал книжку про динозавров. Библиотечную, с размытым штампом.
— Мам, пришла?
— Пришла, сынок.
Она не разделась. Стояла в плаще, в ботинках, в коридоре. Думала: надо снять. Не снимала.
Телефон в сумке заиграл. Незнакомый номер, снова.
— Алло.
— Добрый вечер. Беспокоит банк «ПСБ», служба взыскания. Мне нужен Виктор Михайлович.
Тамара прислонилась к двери. Плащ зашуршал.
— Его нет. Я жена.
— Супруга? Хорошо. Тамара Ильинична, я правильно понимаю?
— Правильно.
— У Виктора Михайловича просрочен платёж по кредиту. Три месяца не поступало. Общая сумма задолженности — триста сорок две тысячи восемьсот рублей. Мы вынуждены напомнить о необходимости погашения.
Тамара слушала. Слышала каждое слово отдельно.
— Какой кредит?
— Потребительский. Договор от мая две тысячи двадцать четвёртого. Вы созаёмщик, поэтому мы звоним и вам.
— Я созаёмщик?
— Да. По паспортным данным. Проверить?
— Проверьте.
Женщина назвала её паспорт — серия, номер, где выдан. Совпало всё.
— Значит, я подписывала.
— Должны были, да. Иначе договор не оформили бы.
Тамара молчала. Пыталась вспомнить, когда она что-то подписывала. В мае прошлого года Витя приносил какую-то бумагу — говорил, из поликлиники, согласие на обработку данных, для общего анализа. Она расписалась, не читая. Он за ней стоял, держал ручку.
— Вы слышите меня, Тамара Ильинична?
— Слышу. Я перезвоню.
— Нам нужно…
— Я перезвоню.
Она положила трубку. Открыла приложение банка — пальцы шли сами, без неё. Общий счёт, на который они складывали зарплаты, — минус восемнадцать тысяч двести. Последнее списание — вчера, автоплатёж «Виктор М.», получатель — Людмила В. Каждый месяц. Двенадцатого числа. Всегда одна и та же сумма — двадцать две тысячи.
Тамара пролистала год назад. Та же строчка, тот же день, та же сумма.
Пролистала ещё. И ещё.
Двадцать две тысячи. Двенадцатого. Каждый месяц. Много лет.
Она положила телефон на тумбочку экраном вниз. Сняла плащ. Повесила на крючок — крючок был расшатан, плащ немного накренился. Поправила.
— Миш.
— А?
— Иди ужинать.
***
На кухне она сидела одна. Лиза и Миша поели и ушли. Тамара не ела — поставила перед собой чашку чая, смотрела, как остывает.
На столе лежал блокнот. Серый, в пружинке — тот же, аптечный, она таскала его между работой и домом. Открыла.
«Март 2014. Зубной — отложить до лета. Лето. Осень. Отложить.»
«Июнь 2016. Мамин аппарат — 11 тысяч. Подождать.»
«Сентябрь 2017. Миша сад — платный, 7 тысяч. Отказаться, в государственный.»
«Июль 2019. Отпуск — не едем. Витя объяснил.»
Каждая строчка — это отказ. Каждая страница — год отказов. Тамара листала и видела, как за эти годы её лицо в зеркале превращалось в лицо женщины, которая привыкла всё откладывать.
Двенадцатого числа каждого месяца. Двадцать две тысячи.
Она умножила в голове — не потому, что хотела узнать, а потому, что руки сами считали, как кассирша считает сдачу. Двенадцать лет, сто сорок четыре месяца. Три миллиона с копейками. Плюс кредит — триста сорок. Плюс минус на счёте. Плюс то, чего она не знает.
Квартира. Однушка в Москве. Мама одна меня тянула. Если бы не папа.
Тамара закрыла блокнот. Положила ладонь сверху. Сидела.
Дверь в детскую скрипнула. Лиза вышла в коридор, остановилась на пороге кухни. В старых кроссовках — Тамара видела их краем глаза. Подошва на левой отошла спереди, Лиза её подклеивала суперклеем, но клей держал неделю, не больше.
— Мам.
— Да, доча.
— Ты чего не ешь?
— Не хочется.
Лиза постояла ещё. Потом сказала:
— Мам, а если до Нового года без кроссовок походить? В старых. А на них деньги — себе возьми. В зубной.
Тамара подняла голову.
— С чего ты взяла про зубной?
— Ты же говорила. Ещё в прошлом году говорила.
Тамара молчала. Лиза подошла, постояла рядом, неловко положила ладонь ей на плечо — одиннадцатилетнюю, костлявую. И сразу убрала.
— Я пойду уроки доделывать.
— Иди.
Лиза ушла. Тамара сидела и смотрела на чашку — чай в ней был уже холодный. За окном темнело. Она встала, вылила чай в раковину. Поставила чашку мужа на стол. Положила рядом ложку. Как двенадцать лет клала.
***
Витя пришёл в восемь двадцать. Снял ботинки, вздохнул — длинно, как всегда после смены, — повесил куртку.
— Томочка, есть чего погреть?
— Есть.
Он зашёл на кухню. Сел на свой стул — тот, что у окна, скрипучий. Тамара поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. Села напротив.
— Вить.
— М?
— Сегодня Артём звонил.
Витя поднял голову. Медленно. Ложка с гречкой остановилась в воздухе, не дошла до рта. Он её положил обратно в тарелку — аккуратно, как будто боялся звона.
— Артём.
— Артём. Сын твой. Сказал спасибо. За квартиру.
Витя смотрел в тарелку. Тамара смотрела на него. Он был усталый — с завода всегда приходил усталый, с серыми разводами на шее от пыли. Двенадцать лет каждый вечер она грела ему ужин.
— Тамара…
— Двенадцать лет.
Он молчал. Потом сказал — тихо, не поднимая глаз:
— Я его бросил. Ему было восемь. Я должен был.
— Двенадцать лет ты должен был ему — моей зарплатой.
— Тома, я… я думал, ты бы не поняла.
Тамара кивнула. Спокойно, как будто ей объяснили расписание электричек.
— Не поняла бы. Ты прав.
Он посмотрел на неё. В его глазах что-то коротко вспыхнуло — облегчение, он подумал, что она понимает. Потом он увидел её лицо и облегчение ушло.
— Ещё был звонок, — сказала Тамара. Достала телефон, положила на стол экраном к нему. — Из банка. Триста сорок тысяч. Я, оказывается, созаёмщик.
Витя закрыл глаза. Руки легли на стол — большие, в пятнах от машинного масла, с обрезанным ногтем на указательном.
— Это было, когда Людмила с квартирой… ну, ей не хватало на первый взнос. Я взял. Я думал, отдам. Не успел отдать.
— Я.
— Что?
— Я подписала. Я, оказывается, тоже там. Ты меня подсунул.
Он не ответил.
— В мае прошлого года. «Из поликлиники». Помнишь, как ты за мной стоял? Я ещё удивилась, что ты ручку принёс, у меня своя была.
Витя молчал. Потом сказал — тихо, в стол:
— Тамарочка.
— Не надо, Вить.
— Я всё отдам.
— Чем?
Он посмотрел на неё. Тамара видела в нём сейчас не мужа, а просто мужчину — лет под пятьдесят, электрик, не лучше и не хуже других, который двенадцать лет жил в её доме и двенадцать лет из него выносил. Не мясо, не посуду — деньги, которые она не доела, не долечила, не доспала.
— Ты где сегодня ночуешь — пока не знаю, — сказала она. — Я ещё подумаю. Но не здесь.
— Тома.
— Не здесь, Вить.
Она встала, взяла его чашку — ту, что поставила пятнадцать минут назад, — подошла к раковине. Поставила в раковину. Не помыла. Так и оставила — с чаинками на дне.
***
Она не спала. Легла, не раздеваясь, на диван в зале, укрылась Мишиным пледом. Лежала и слушала, как в спальне Витя сначала ходит, потом затихает. Он попытался выйти — остановился у двери зала, постоял. Она дышала ровно, как будто спит. Он ушёл обратно.
В шесть она встала.
Достала из шкафа две спортивные сумки — большую, которой они ездили один раз в отпуск, и среднюю, Витину, с работы. Открыла его полку в шкафу. Рубашки сложила, как он любил — с изнанки, воротничком вверх. Свитеры свернула в рулоны. Брюки повесила на плечики. Мелочь — бельё, бритву, зарядку — сложила сверху. Всё аккуратно. Двенадцать лет она знала, где у него что лежит.
В семь она поставила сумки у двери. Села на табурет в прихожей, положила перед собой чистый лист из Лизиной тетради. Ручкой — шариковой, синей — написала три строки:
«Счёт я закрываю сегодня.
Кредит — твоё дело, я созаёмщиком уходить буду через юриста.
К Людмиле не ходи — ей ты не нужен. Иди к матери.»
Подписывать не стала.
В семь двадцать зашла в спальню. Витя спал одетым, поверх одеяла, лицом к стене. Она включила свет.
— Вставай.
Он сел. Увидел её, увидел свет, потёр лицо.
— Тома…
— Вставай, Вить. Сумки у двери. Лист в прихожей, на табурете. Прочтёшь по дороге.
— Я не пойду.
— Пойдёшь.
Она вышла из спальни. На кухне поставила чайник — себе, не ему. Слушала, как он одевается, как шаркает в коридоре, как берёт лист. Тишина — он читал.
Потом она услышала, как он сказал — в пустой коридор, ни к кому:
— Тома, а Лиза с Мишей?
Тамара вышла. Встала в дверях кухни.
— Лизе и Мише я скажу сама. Сегодня вечером. Иди, Вить.
Он постоял. Взял сумки. Открыл дверь молча, вышел. Дверь закрылась — мягко, как всегда, он её никогда не хлопал.
Тамара вернулась на кухню. Сняла чайник. Налила себе чаю — крепкого, со вчерашней заваркой. Села на свой стул. Руки не дрожали.
В семь сорок пять Миша вышел в пижаме, со своей книжкой про динозавров.
— Мам, а где пап?
— У бабушки Люды. Помнишь, бабушка в Подольске? У неё со здоровьем. Он поехал пожить.
— Надолго?
— Надолго, сынок. Иди умывайся.
Миша ушёл. Тамара допила чай.
***
Через три недели в аптеке было людно — суббота, грипп, все за парацетамолом. Тамара пробивала чеки, улыбалась покупателям, говорила «спасибо, будьте здоровы». Галина рядом делала то же самое. В перерыве Галина принесла из подсобки два пирожка, протянула один Тамаре.
— С капустой. Сама пекла.
— Спасибо, Галь.
Галина посмотрела на неё сбоку. Хмыкнула — своим старым, ничего не означающим хмыканьем.
— Ну ты молодец, Тома.
— Это вряд ли. Это просто.
— Молодец, я говорю. Ешь пирожок.
Тамара ела. Пирожок был горячий, внутри капуста с яйцом. Давно она такого не ела.
Вечером она зашла в «Детский мир» на первом этаже торгового центра. Отдел обуви. Взяла зимние кроссовки для Лизы — синие, с белой подошвой, тридцать седьмого размера. Не самые дешёвые. Не самые дорогие. Просто нормальные. Расплатилась с карточки — той, что оформила на своё имя три дня назад, новой, на которую теперь падала её зарплата, только её.
Дома Лиза сидела на полу в коридоре, тоже читала Мишину книжку про динозавров — у них это передавалось. Тамара поставила перед ней пакет.
— Примерь.
Лиза открыла. Посмотрела на мать. Ничего не сказала. Сняла старые, надела новые. Встала. Прошлась по коридору — туда, обратно.
— Мам.
— Что, доча?
— Сидят.
— И хорошо.
Лиза постояла. Потом подошла, обняла её — не за шею, как маленькая, а за талию, как обнимают уже взрослые. Постояла так несколько секунд, отпустила и ушла в комнату.
Тамара осталась в коридоре. Посмотрела на полку у двери — на крючке висела её одежда, крючок был поправлен, плащ не кренился. Телефон в кармане молчал.
Она вслух, себе, негромко, сказала:
— Двенадцать лет. Ну теперь — сама.
Прошла на кухню. Поставила чайник — один, на себя.
Витина чашка стояла в раковине — та же, с чаинками на дне. Тамара за три недели её так и не помыла. Теперь взяла, отнесла к мусорному ведру, опустила. Чашка стукнула о дно глухо.
Вернулась к плите. Чайник засвистел.
Тамара Ильинична подошла к окну. За окном был ноябрьский вечер, в доме напротив зажигались окна — жёлтые, тёплые, чужие. В одном из них кто-то обнял кого-то за плечи, кто-то засмеялся, кто-то накрыл на стол. Она смотрела и не завидовала. Думала: у них — своё. У неё — своё.
Она налила себе чай, села. Пила медленно, по одному глотку. Чай был горячий.
Впереди был юрист. Счёт. Кредит. Разговор с детьми. Разговор с её матерью, которая ещё не знала. Впереди была одна зарплата — но вся, на свою семью.
Тамара пила чай и считала. Получалось.