Радомир Громобой проснулся раньше всех. Это было плохим знаком — богатыри перед боем обычно спят как убитые, демонстрируя презрение к смерти. Радомир же не спал вовсе, лежал на спине и разглядывал дырку в пологе шатра с таким вниманием, словно именно там скрывался ответ на все вопросы мироздания.
Снаружи рассветало над рекой Сежей. Туман стелился по лугу с ленивым достоинством человека, которому некуда торопиться. Где-то в монгольском лагере уже негромко били барабаны — методично, без злобы, как плотник вколачивает гвозди в крышку гроба.
Радомир сел. Посмотрел на кольчугу, сложенную в углу. Кольчуга смотрела в ответ.
— Нога, — сказал он вслух.
Нога была в полном порядке. Это его и беспокоило.
Военачальник Добрыня Свет-Михайлович говорит слова
Военачальник вошёл без предупреждения, как все военачальники — с видом человека, у которого есть план, и план этот касается преимущественно вас.
Добрыня Свет-Михайлович был невысок, плотен и обладал голосом, способным поднять в атаку мёртвых. На живых он действовал с удвоенной силой.
— Радомир! — произнёс он так, что туман снаружи слегка отступил. — Русь смотрит на тебя!
— Русь большая, — осторожно ответил Радомир. — Найдёт кого ещё посмотреть.
— Ты — лучший.
— Я — тяжёлый. Это разные вещи.
Добрыня сел рядом, сменил тактику с парадной на задушевную.
— Послушай. Тогон Железный Клык — сильный воин. Не спорю. Но ты видел его? Он тонкий. У тебя одна рука весит, как он весь.
— Тонкие быстрые, — мрачно возразил Радомир. — Я пока размахнусь, он меня десять раз...
— Не десять.
— Восемь. Лучше?
Добрыня помолчал. Потом зашёл с другой стороны — с той, откуда заходят все военачальники, исчерпав аргументы.
— Радомир. Это честь.
— Честь, — повторил богатырь с интонацией человека, которому предлагают съесть что-то сомнительное, называя это деликатесом.
Старики высказываются по очереди
Старики пришли делегацией — трое, с посохами, бородами до пояса и коллективным возрастом, достаточным для сравнения с дубом. Звали их Путята, Горислав и дед Онуфрий, который последние двадцать лет молчал, но в важные моменты изрекал что-нибудь настолько краткое и весомое, что все замолкали.
— В наше время, — начал Путята, — богатырь не спрашивал, боится он или нет.
— В наше время, — подхватил Горислав, — богатырь просто шёл и делал.
— А если падал, — продолжил Путята, — то лицом вперёд.
— Это утешение? — уточнил Радомир.
— Это традиция, — строго поправил Горислав.
Дед Онуфрий до сих пор молчал. Все покосились на него. Он пожевал губами, посмотрел на Радомира выцветшими глазами и произнёс:
— Боялся каждый раз. Шёл каждый раз.
Пауза.
— И? — не выдержал Радомир.
— И вот я, — сказал Онуфрий, развёл руками и замолчал обратно.
Это было почти убедительно, но не вполне. Радомир обнаружил, что нога у него теперь болит — не сильно, но принципиально.
Агафья берёт дело в свои руки
Повариха Агафья появилась, когда все остальные уже отчаялись. Она была невысокой, круглой, быстрой, как речная выдра, и смотрела на людей с добродушным прищуром человека, который всё про всех давно понял, но пока не говорит.
Она принесла миску. В миске был суп.
— Ешь, — сказала она.
— Агафья, — начал Радомир, — я сейчас не...
— Ешь.
Это был не приказ военачальника и не наставление стариков. Это было нечто более древнее и непреодолимое. Радомир взял ложку.
Суп был с говядиной, репой и чем-то, отчего по телу сразу разливалось тепло — от горла до пяток, включая ту ногу, которая только что болела.
— Слышала я, — сказала Агафья, присаживаясь рядом и не глядя на него, — что ты боишься.
— Я не боюсь, — сказал Радомир. — Я оцениваю риски.
— Угу, — сказала Агафья тоном, не предполагающим возражений. — Слушай, я тебя кормлю, почитай, с твоих восьми лет. Помнишь, как на первую охоту шёл? Тоже нога болела.
Радомир замер с ложкой на полпути.
— И тогда ты съел, пошёл и принёс кабана, — продолжила Агафья. — Вот этого, помнишь, здоровенного.
— Кабан был старый, — буркнул богатырь.
— Кабан был злой и с клыками, — невозмутимо поправила Агафья. — Разница невелика. — Она кивнула на миску. — Доедай. У тебя сегодня работа.
Что-то в этой фразе было обезоруживающе простым. Не честь, не традиция, не взгляды Руси. Просто работа. Пришёл, сделал, вернулся. Агафья накормит.
Радомир доел суп.
Тогон готовится красиво и зря
На другом конце поля Тогон Железный Клык двигался в утреннем тумане, как тень кошки — плавно, бесшумно, с полным ощущением собственной неизбежности. Он смазал лезвие, проверил доспех, трижды ударил себя в грудь и выкрикнул имя рода. Барабаны отозвались.
Он был хорош.
Беда заключалась в том, что он вышел на середину поля и увидел Радомира.
Радомир шёл медленно. Он всегда ходил медленно — не от неспешности, а от веса. Кольчуга, пластины, шлем-шишак с бармицей — всё это вместе взятое весило примерно как хорошая лодка. Щит на левой руке был размером с небольшую дверь. В правой руке меч казался скорее архитектурным сооружением, нежели оружием.
Тогон был быстрым. Он ударил первым — в подмышку, точно в шов кольчуги.
— Вот здесь, — сообщил он по привычке, выработанной за годы поединков. Он всегда называл точку. Это помогало сосредоточиться.
Радомир не упал. Он моргнул.
Тогон ударил в шею, под бармицу, где кожа и сухожилие.
— И здесь.
Радомир повернул голову, как человек, которому показалось, что сзади позвали.
Удар под колено — туда, где сходятся три ремня крепления поножи.
— И сюда.
Радомир посмотрел вниз. Потом на Тогона. В глазах его была не злость и не боль — было лёгкое недоумение человека, которого щекочут в неподходящий момент.
— Ты куда-то торопишься? — спросил Радомир.
Тогон ударил ещё раз — быстро, снизу, идеально.
— Я заканчиваю, — пояснил он с профессиональным спокойствием.
Радомир сделал шаг вперёд.
Это оказалось неожиданностью.
— Погоди, — сказал Тогон, отступая. — Я попал.
— Попал, — согласился Радомир и сделал ещё шаг.
— Три раза попал.
— Три, — подтвердил Радомир с интонацией человека, сверяющего счёт.
— Ты должен был...
— Должен, — кивнул Радомир и поднял щит.
Тогон смотрел на этот щит с искренним научным интересом за секунду до того, как щит нашёл его сам.
Дальнейшее заняло немного времени и было похоже на то, как прибой накрывает очень проворного краба — краб делает всё правильно, но прибой об этом не осведомлён. Щит Радомира нашёл противника с геологическим спокойствием. Тогон обнаружил себя сидящим на земле, без маски, которая слетела при столкновении, и с выражением человека, которому только что объяснили что-то принципиально новое о физике.
Радомир остановился над ним. Помолчал — он всегда молчал, это пугало больше всего.
— Живой? — спросил он наконец.
Тогон, к его чести, кивнул коротко и с достоинством.
Агафья уже греет второй котёл
Когда Радомир вернулся, Агафья стояла у костра. Она не бежала навстречу, не кричала, не всплёскивала руками — она просто налила в миску и протянула, как человек, который всё знал заранее и просто ждал, пока остальные разберутся.
— Нога болит? — спросила она.
— Нет, — сказал Радомир.
— Вот и хорошо, — сказала Агафья. — Ешь, пока горячее.
Добрыня что-то говорил про честь. Старики кивали. Дед Онуфрий молчал с видом человека, у которого и так всё сказано.
Радомир ел суп и думал, что, в общем-то, всё несложно. Главное — позавтракать как следует.