Дизель чихнул в последний раз и заглох прямо напротив калитки. Ира выглянула из окна дачной веранды и увидела, как из видавшего виды универсала, кряхтя и переругиваясь, вылезают три пожилые женщины. Следом, поправляя причёску, вышла свекровь. «Ирочка, – крикнула она, даже не поздоровавшись, – мы на всё лето».
Она замерла. Ложка с малиновым вареньем застыла над недопитым кофе.
Ира ждала этого августа три месяца. Три недели, когда дача принадлежала только ей. Когда можно было встать в девять, а не в шесть. Когда чай пился в тишине, а помидоры на грядках росли без критики.
Три женщины тем временем выгружали сумки. Старые, кожаные, с облезшими углами. Тётя Нина – высокая, сутулая, в ситцевом халате с крупными цветами – сразу же пошла к крыльцу, цокая языком. «Калитка скрипит, – сказала она, не спрашивая. – Петли смазать надо».
Тётя Света, маленькая и быстрая, с яркими пластмассовыми бусами, засеменила следом, оглядываясь по сторонам. «А у вас малина какая! Ира, ты варенье варила? Мы с собой бутерброды взяли, но вообще есть хочется».
Тётя Лиза, тихая, с тростью, ноги в бинтах, осталась стоять у машины, жалобно глядя на Иру. «Помоги мне, милая, я одна не дойду».
Запах бензина и нагретой пыли ворвался в дом вместе с ними. И запах «Красной Москвы» – дешёвых духов, которыми пользовались все женщины её свекрови. Этот запах въедался в шторы, в диванные подушки, в деревянные половицы.
Она вышла на крыльцо. Босиком. В старом джинсовом фартуке, волосы выбились из пучка. Ира ещё не проснулась до конца, а мир уже перестал быть её миром.
«Вы… вы не предупреждали», – сказала она тихо.
Свекровь, Валентина Петровна, поправила короткую рыжую стрижку и поджала губы. На ногах у неё были комнатные тапочки на каблуке. Они стучали по деревянному настилу, как метроном. «Ирочка, мы же семья. Какие предупреждения? Коля наш – сын. А где Коля, там и мы».
Она сказала это так, будто Иры вообще не существовало. Будто дача принадлежала Коле. И Колина мать имела право приехать в любую минуту.
***
Ира жила на этой даче десять лет. Сама выкрасила веранду в голубой. Сама посадила ту самую малину вдоль забора. Каждую весну перекапывала грядки, пока Коля лежал на диване и смотрел футбол.
Дача была её. Но свекровь думала иначе.
«А где Колина комната? – спросила тётя Нина, уже открывая дверь в спальню. – Мы тут расположимся».
Ира моргнула. «Это наша спальня. Коля приезжает на выходные».
Тётя Нина посмотрела на неё так, будто Ира сказала что-то неприличное. «Ну вы же не будете спать в одной комнате с пожилыми женщинами? Коля переночует на веранде, а вы – в кладовке. Там раскладушка есть».
Вопросов не задавали. Только утверждения.
К обеду Ира уже перетащила свои вещи в маленькую кладовку за кухней. Там пахло сушёными яблоками и мышами. Узкое окно выходило на север, солнце сюда не заглядывало никогда.
Она сидела на раскладушке и смотрела на свои руки. На царапины от клубничных кустов – вчера она их полола. На землю под ногтями. Ира вдруг почувствовала себя чужой в собственном доме.
Кто вообще приглашал этих женщин?
На кухне громыхали. Тётя Света нашла холодильник и уже раскладывала продукты, которые привезла с собой. «Ой, а у вас масло кончилось. Ира, ты бы сходила в магазин. И хлеба купи. Чёрного, свежего».
«И укропа, – добавила тётя Нина из спальни, разбирая сумки. – И петрушки. И яйца. Штук двадцать».
«Мне бы чаю, – тоненько подала голос тётя Лиза, уже сидевшая на диване в гостиной. – С малиной. Только свежей, не варенье».
Ира встала. Пошла на кухню. Поставила чайник.
Она смотрела, как чужие женщины открывают её шкафчики, переставляют её тарелки, наливают воду в её любимую кружку – ту, с трещинкой, из Турции. Тётя Света уже пила из неё, причмокивая.
«Ой, а у вас заварник хороший, – сказала тётя Света, рассматривая керамический чайник с петухом. – Мы такой же разбили в прошлом году. Можно, я из него чай налью?»
Ира кивнула. Потому что сказать «нет» она не умела.
***
К вечеру пришёл Коля. Он приехал на своей старой «Ниве», весёлый, с удочками. «Мам, привет! А вы чего?» – крикнул он с порога.
Сёстры засуетились. Тётя Света бросилась к нему с бусами, тётя Нина поджала губы и сказала: «Коленька, ты какой худой! Ира тебя не кормит?»
Коля засмеялся, чмокнул мать в щёку, обнял тётю Нину. «Всё нормально, мам. Я просто много работаю».
Ира стояла у плиты и жарила картошку. Она ждала, что он спросит: «А чего вы приехали? Надолго?» Или хотя бы: «Ты как?»
Он не спросил.
«Пироги есть? – сказал он, заглядывая в духовку. – А то я с дороги голодный».
Она молча нарезала хлеб. Пальцы дрожали.
***
Первые три дня превратились в один длинный, бесконечный день.
В шесть утра включался телевизор. Тётя Нина смотрела «Жди меня» и рыдала в платок. Тётя Света гремела кастрюлями, жарила яичницу на сале – весь дом пропитывался этим запахом, смешанным с духами «Красная Москва».
Тётя Лиза просила чай каждые полчаса. Ира носила ей кружку за кружкой. Та самая кружка, с трещинкой. Теперь в ней всегда был чай для тёти Лизы.
«Пересолено», – сказала тётя Нина за обедом, отодвигая тарелку с супом.
«Несолёное», – добавила тётя Света, пробуя картошку.
«А у меня соль, – пожаловалась тётя Лиза из гостиной. – Врач сказал, нельзя».
Ира стояла у плиты и смотрела на свои руки. Она не спала третью ночь – раскладушка в кладовке была короткой, подушка пахла мышами. В ушах звенело от телевизора, от стука тапочек свекрови, от звона бусин тёти Светы.
Валентина Петровна вошла на кухню, поправила тапочки и сказала сладким голосом: «Ирочка, деточка, ты бы полы помыла. А то у нас ноги холодные, простудимся».
Полы Ира мыла вчера. И позавчера. И в первый день.
Она взяла ведро и тряпку.
***
Коля уехал утром в понедельник. «Я на неделю в город, – сказал он, чмокнув Иру в макушку. – Ты тут с мамой не ссорься, ладно? Они же гости».
Она кивнула.
Ира не сказала ему, что спит в кладовке. Не сказала, что её кружку забрала тётя Лиза. Не сказала, что тётя Нина вылила её домашние заготовки – компоты, соленья – потому что «всё равно уже прокисло».
Она не умела говорить такие вещи.
***
На четвёртый день случилась клубника.
Ира посадила этот куст пять лет назад. Сорт «Виктория». Крупная, сладкая, красная. Каждое утро она выходила на грядку, поливала, рыхлила, обрывала усы. Ягоды уже наливались – зелёные, с розовыми бочками. Ещё неделя, и можно было собирать.
Она вышла на крыльцо с лейкой – и увидела, что грядки нет.
Тётя Нина стояла посередине, с лопатой. Вокруг валялись вырванные кусты клубники. Корни торчали вверх, как перевёрнутые пальцы. Зелёные ягоды лежали в пыли.
«А я тут укроп решила посадить, – сказала тётя Нина, не оборачиваясь. – Клубника? Ерунда, от неё только изжога. А укроп – витамины».
Ира смотрела на свои кусты. На те, которые она поливала, лелеяла, укрывала на зиму соломой.
«Зачем? – спросила она. Голос не слушался. – Зачем вы это сделали?»
Тётя Нина наконец повернулась. Посмотрела на Иру сверху вниз – она была выше на голову. «Не драматизируй, Ирочка. Укроп полезнее. И вообще, это не твоя земля. Это Колина дача. Наша дача».
Она не помнила, как оказалась в кладовке. Помнила только, что села на раскладушку, уткнулась лицом в подушку, пахнущую мышами, и заплакала.
Не всхлипывая. Тихо. Так, чтобы не услышали женщины на кухне.
Ира плакала не из-за клубники. Она плакала из-за того, что у неё не осталось ничего своего. Ни грядки. Ни кружки. Ни комнаты. Ни права сказать «это моё».
***
Вечером она позвонила Коле.
«Коль, они мою клубнику вырвали. Тётя Нина. Всю».
В трубке молчали. Потом Коля сказал усталым голосом: «Ир, ну мама же старенькая. Тётя Нина – пожилой человек. Не обращай внимания. Посадишь новую».
«Я пять лет её растила».
«Ну прости. Мама не со зла. Ты же знаешь, какая она».
Ира закрыла глаза. В трубке что-то говорил Коля, но она уже не слышала. Она слышала только, как на кухне тётя Света громко обсуждает, что «Ира сегодня какая-то кислая».
Она положила трубку. Вытерла слёзы ладонью.
На ногтях осталась земля. От той самой клубники.
***
В пятницу Коля приехал снова. Ира надела чистое платье, расчесала волосы. Ей хотелось, чтобы он увидел – она ещё жива, она ещё есть.
Но стоило машине остановиться у калитки, как из дома выбежали сёстры. Тётя Света с пирогами (она напекла их за три часа, хотя Ира просила не трогать муку – берегла на выходные). Тётя Нина с компотом (из тех самых заготовок, которые не прокисли, потому что она не выливала их все). Свекровь с поцелуями.
«Коленька, Коленька! А мы тебя заждались!»
Она стояла на крыльце и смотрела, как её муж обнимает чужих женщин. Как он смеётся, пробует пирог, гладит тётю Свету по плечу.
«Вкусно, тёть Свет. Ира так не умеет».
Ира замерла. Потом медленно развернулась и ушла в кладовку.
***
За ужином свекровь сидела рядом с Колей. Подкладывала ему лучший кусок, наливала компот, гладила по голове. «Ты у меня такой хороший. А Ира твоя… ну, сама знаешь».
«Мам, – мягко сказал Коля. – Не надо».
«Я ничего, я просто так».
Она смотрела в тарелку. Не ела. Тётя Нина налила ей супу через силу – «Ешь, худая какая».
Тётя Лиза попросила соль. Тётя Света рассказывала про соседей, у которых помидоры треснули.
Коля спросил: «Ир, ты чего не ешь?»
«Не хочется», – ответила она.
Он пожал плечами и откусил пирог.
***
Ночью Коля спал на веранде, на раскладушке. Ира – в кладовке. Они даже не лежали рядом.
Она не спала. Лежала и смотрела в потолок. На кухне тикали часы. За стенкой храпели три женщины – разно, громко, с присвистом.
Ира вдруг поняла, что не чувствует обиды. Не чувствует злости. Только пустоту. Такую полную, как ведро с водой. Она опустела вся, до дна.
И в этой пустоте родилась одна мысль. Твёрдая, как камень.
«Зачем я здесь?»
Ответа не было.
***
Утром в субботу Коля уехал. Сказал, что вернётся через две недели – работа, аврал. Чмокнул Иру в щёку, не глядя. «Держись там».
Она кивнула.
И пошла на кухню мыть посуду.
Но вместо этого достала из шкафа старый рюкзак. Тот, с которым приехала на эту дачу десять лет назад. Серый, потёртый, с оторванным замком.
Она положила в него джинсы, футболку, зубную щётку, паспорт. Больше ничего.
Всё остальное – фартук, кружку с трещинкой, грядки, дом – она оставляла здесь.
***
«Ира, ты куда? – раздался голос свекрови, когда Ира вышла в коридор с рюкзаком. – А обед?»
Она натянула кроссовки. Не глядя на Валентину Петровну.
«Ира, ты с ума сошла? У нас гости!»
Она застегнула молнию на рюкзаке. Стук замка прозвучал как выстрел.
«Ты хоть хлеба купи перед уходом! – крикнула свекровь уже в спину. – И масло! У нас ничего нет!»
Ира открыла дверь.
Солнце ударило в глаза. На крыльце стояли тётя Нина (в халате, с лопатой – собиралась сажать укроп) и тётя Света (в бусах, с полотенцем).
«Вы куда, милая?» – спросила тётя Нина, прищурившись.
Она не ответила.
Ира пошла по гравийной дорожке. Калитка скрипнула – та самая, которую надо было смазать. Она не смазала. Уже не её калитка.
«Ненормальная», – услышала она за спиной.
Ира не обернулась.
***
Электричка была пустой. Раннее утро воскресенья – дачники ещё спят. Она села у окна, положила рюкзак на колени.
Поезд тронулся. Дача поплыла назад – голубая веранда, малина вдоль забора, грядки, которые теперь засеют укропом.
Ира смотрела и не чувствовала ничего. Только усталость. Глубокую, до костей.
В телефоне замигал экран. Коля. «Ты где? Мама звонила, сказала, ты ушла. Ты чего?»
Она не ответила.
Второе сообщение: «Ир, ну правда, ты чего? Мы же семья».
Она выключила телефон. Посмотрела на свои руки. Царапины от клубники уже зажили. Но земля под ногтями осталась.
Ира достала из кармана мятную конфету – единственную, которая была в куртке. Развернула, положила в рот.
Поезд стучал колёсами. За окном тянулись поля, леса, чужие дачи.
«Следующая станция – главный вокзал», – сказал голос диктора.
Она улыбнулась. Впервые за две недели.
Ира не знала, что будет дальше. Где будет жить. Что скажет Коля. Но она точно знала, что не вернётся. Не сегодня. Не завтра. Никогда.
Она вставила наушники. Включила музыку. Ту самую, которую слушала десять лет назад, когда только приехала на эту дачу. Молодую, свободную, счастливую.
Поезд набирал скорость.
А дача оставалась там, где ей и положено быть. В прошлом.