Если судить по портретам Серова, его жена выглядит дамой из хорошего общества. Спокойный взгляд и мягкий овал лица, а руки словно незнакомы с грубой работой.
Миниатюрная брюнетка, похожая, по словам родственницы, на голландку. Никто бы не заподозрил, что эта женщина в десять лет осталась круглой сиротой, а перед тем, как попасть в приличный дом, числилась тринадцатым ребёнком в семье, где не на что было покупать хлеб.
А ведь начиналась эта история далеко от Петербурга, в тамбовской глуши, и не сулила ни счастья, ни портретов в Третьяковке.
Каждую субботу на Кирочной улице, в просторной квартире семейства Симоновичей, собиралась молодёжь.
Три барышни, три студента Академии художеств, и до полуночи кипела жизнь: одни читали вслух, другие рисовали и лепили из глины. Нина Симонович-Ефимова вспоминала потом: «Лёгкое, неподдельное веселье тех суббот питалось тем, что образовывались три пары: Надя и Дервиз, Лёля и Серов, Маша и Врубель».
Две из этих пар дошли до алтаря. Врубель, при всём его блеске, остался ни с чем.
Читатель, вероятно, спросит, кто такая Лёля? Так вот, Лёлей в семье звали Ольгу Трубникову, воспитанницу Симоновичей. Девушку с тихим голосом и серыми глазами, которая помогала возиться с детьми, работала в домашнем детском саду и старалась лишний раз не напоминать, что занимает в этом доме место чужого ребёнка.
Молодой Серов, угрюмый и застенчивый (мать описывала его словами «кроме лошадей да ружья ничего знать не хочет»), влюбился в Лёлю, кажется, сразу, и страшно боялся потерять.
Когда Врубель, умевший говорить о Рафаэле так, что у барышень перехватывало дыхание, стал бывать на тех же субботах, Серов решился на отчаянный шаг.
Кузины по его просьбе соорудили из простыней балаганный наряд. Серов выбелил щёки мелом, влез в чужие туфли с загнутыми носами на турецкий манер и весь вечер корчил из себя Пьеро, разыгрывая пантомиму под хохот гостей (каково для молчуна и угрюмца?).
Ольга смеялась громко, хотя и несколько нервно. Врубель тоже был в восторге и написал сестре, что «нашёл у тётушки Серова богатейший запас симпатичных лиц». По счастью, дальше комплиментов дело не зашло, и Михаил Александрович увлёкся кузиной Серова Машей Симонович, которую позже напишет Офелией в «Гамлете», а Серов набрался духу и открылся Ольге. Чувства оказались взаимными.
Но вот тут и начинается та часть истории, которую портреты не рассказывают. Откуда вообще взялась Лёля Трубникова в семье Симоновичей?
Мария Львова (урождённая Симонович) писала об этом без прикрас:
«Чуть ли не тринадцатый ребёнок своих родителей, когда-то очень богатых помещиков Тамбовской губернии, она очутилась с матерью в Петербурге после смерти отца».
Родовое гнездо ушло за долги, дохода ждать было неоткуда, и мать перебивалась шитьём белья на заказ. Добавлю от себя, что шитьё белья в Петербурге 1870-х было скорее медленным угасанием. Мать угасла быстрее, от лёгочной болезни. Девочку собрались определить в сиротский приют, но доктор Яков Миронович Симонович, который лечил её мать и не сумел спасти, взялся подыскать ей место в казённом заведении.
По воспоминаниям Марии Львовой, «вакантного места не оказалось, и девочка жила пока у нас, где было уже пять человек детей».
Читатель, пожалуйста, запомните это слово, «пока». Оно растянулось навсегда. Симоновичи (они, к слову, основали один из первых детских садов в России) просто не захотели отдавать десятилетнюю сироту чужим людям.
Серов появился в этом доме подростком. Аделаида Семёновна приходилась ему родной тёткой по матери. Мать Серова, композитор Валентина Семёновна, признавалась, что лишена «дара, необходимого для поддержания священного огня на алтаре семейственности». Сына она воспитывать не умела. По её же словам, Тоша «до женитьбы искал уюта, теплоты в чужих семьях, отогревался у чужих очагов». Квартира на Кирочной оказалась для него самым надёжным прибежищем.
Веселого, читатель, во всём этом немного: двое детей, оба по-своему обездоленных, нашли друг друга в чужом доме. Но до свадьбы было ещё далеко.
Мария Симонович оставила словесный портрет Ольги.
«Сразу она не производила впечатления наружностью, и только всмотревшись, всякому становилось ясно, что это очень хорошенькая женщина. Миниатюрная, с мелкими чертами лица, большими серыми глазами около маленького остренького носика».
Не красавица, но из тех лиц, что запоминаются надолго. Серов, человек с невероятным глазом на натуру, разглядел это раньше всех и пропал.
А потом началась разлука. Лето 1884 года Ольга провела в Псковской губернии, а позже уехала на юг, в Одессу, где устроилась домашней учительницей к состоятельным людям. Серов строчил ей письма из Абрамцева, от Мамонтовых.
«Лёлька, дорогая моя! Прости, что так долго не писал. Ох, я сам знаю, что я негодяй… Смотри, не разлюби меня».
Обоим по девятнадцать лет, и до встречи ещё два года. Ольга ждала терпеливо, без упрёков. Серов тоже ждал, но мучился ревностью и неуверенностью.
«Мне иногда кажется, что ты меня не любишь и письма пишешь только так», — признавался он ей из Мюнхена.
Летом 1886 года они встретились в Едимоново Тверской губернии, у тех же Симоновичей. Серов написал Ольгу у открытого окна, в профиль, залитую светом, с кустами сирени за спиной. Картина «Возле окна» осталась в истории как тихое признание в любви кистью; ни одного громкого жеста, только свет на лице.
Через два года Серов написал знаменитую «Девушку, освещённую солнцем» (портрет кузины Маши Симонович), и Павел Третьяков купил картину. На эти деньги, по воспоминаниям близких, других у художника попросту не было, Серов решился жениться.
Свадьба состоялась 29 января 1889 года в церкви Семёновского полка в Петербурге. Шафером был Сергей Мамонтов, свидетелем стал Илья Репин. По воспоминаниям одного из гостей, Серов потёр руки и сказал: «Ну, что же, давайте венчаться!», а потом молодые отправились к нему домой, в меблированные комнаты, и угощали гостей чаем. «Это и был свадебный пир», с усмешкой добавлял очевидец.
Чай с баранками, вот и весь праздничный стол первого портретиста России.
Шестеро детей появились один за другим, от старшей Ольги в 1890-м до младшей Наташи в 1908-м. Серов, заваленный заказными портретами (каждый для него, по собственному признанию, «целая болезнь»), бывал дома редко. Ученик Серова Николай Ульянов запомнил Ольгу Фёдоровну навсегда. «Среди гостей мелькает хрупкая, светящаяся какою-то внутренней нежностью, всегда озабоченная жена Серова». Озабоченная, ещё бы, при шестерых-то детях и муже, который вечно в разъездах. Но жалоб на судьбу от неё никто не слышал. В письмах она для него оставалась «девочкой» и «Лёлюшкой» до последнего дня.
Вечером 21 ноября 1911 года Серов сидел дома на маленьком диванчике. Собирался к кому-то в гости. Старшая дочь Ольга запомнила, как отец вдруг сказал: «Жить скучно, а умирать страшно».
Утром поиграл с трёхлетней Наташей, стал собираться на портретный сеанс к княгине Щербатовой и, нагнувшись за туфлей, вскрикнул и откинулся на кровать. Сердце остановилось. Ему было сорок шесть лет. Друг семьи, доктор Трояновский, приставил трубку к груди и сказал: «Всё кончено».
Ольга писала потом.
«Я до сих пор не могу опомниться, так всё это быстро произошло! Такую чувствую пустоту, такое одиночество, несмотря на то, что у меня шесть человек детей».
Она прожила без мужа ещё шестнадцать лет и ушла из жизни в 1927-м, на шестьдесят втором году. Из шестерых детей Серовых только Александр дожил до пожилых лет, он эмигрировал и окончил дни в Бейруте в 1959-м. Юрия не стало в тридцать пять, Михаила в сорок два, Антон умер в блокадном Ленинграде в 1942-м.
Двенадцать портретов Ольги написал Серов за двадцать два года брака. Девочка из сиротского приюта, которой не нашлось вакантного места в казённом заведении, стала единственным человеком, написанным этим беспощадным портретистом только с любовью.
А как вы думаете, что здесь сыграло решающую роль: случайность (не нашлось места в приюте) или характер самой Ольги?