Литературные мистификации — способ присвоить чужой голос, переписать биографию, создать второго себя. Так родились древний поэт Оссиан Джеймса Макферсона и Эмиль Ажар, под именем которого Ромен Гари получил вторую Гонкуровскую премию. А еще так «находятся» дневники и письма тех, кто уже не может возразить. Но в русской литературе существует более тонкая мистификация.
Нам кажется, что мемуары надежнее вымысла, но вспомните пословицу «Врет, как свидетель». Очевидца почти невозможно проверить, в их записях перемешаны истинные и ложные впечатления. В этом смысле воспоминания — тоже литература, а не стопроцентное подтверждение реальности.
Идеальным «свидетелем эпохи» оказалась Александра Смирнова-Россет. Фрейлина императорского двора, она находилась в центре светской и интеллектуальной жизни, общалась с Пушкиным, Гоголем, Жуковским. Современники отмечали ее ум, наблюдательность, тонкое чувство слова. Ее мнение ценили. Неудивительно, что ее воспоминания долго воспринимали как достоверный и важный источник о Пушкине.
«Записки А.О. Смирновой, урожденной Россет (с 1825 по 1845 г.)» появились в журнале «Северный вестник» в 1893-1894 годах, когда мемуаристка уже умерла. Формально напечатали вроде бы подлинные тетради Александры Осиповны, но их подготовила ее дочь Ольга Николаевна. Здесь и скрывается проблема: дочь систематизировала записи, отредактировала и дополнила текст своими вставками, которые от слов матери никак не отделялись.
Исследователи отмечают, что Ольга Смирнова считала возможным и правильным вмешиваться в чужой текст, выдавая собственные «поправки» за голос матери. Так появился «отредактированный» Пушкин с длинными психологическими и мировоззренческими беседами, интерпретациями характера, которые нигде и никем больше не подтверждались.
Специалисты спорят до сих пор, где же заканчиваются подлинные записи фрейлины Смирновой-Россет. Подозрение усиливают слишком «литературный» стиль спонтанных записей, анахронизмы и факты биографии Пушкина, которые ничем не подтверждаются. Например, неоднозначна сцена обсуждения романов Дюма, так как книги последнего еще могли быть поэту неизвестны. Некоторые эпизоды прямо противоречат данным из писем, дневников и официальных документов. Критики еще в конце XIX века указывали, что Пушкин из «Записок» просто не стыкуется с реальностью.
В результате мнения расходятся от «основаны на реальных записях, но сильно отредактированы дочерью» до «это сочинение Ольги Смирновой, которому нельзя доверять». Не подделка, но смещение фокуса на некое литературное видение. А читатель верит, что перед ним подлинный документ эпохи.
В «Записках» Смирновой-Россет Пушкин неожиданно оказывается почти героем психологического романа. Он рассуждает о верности, браке, религии, раскрывается в исповедальных монологах, чего нет ни в его письмах, ни в задокументированных воспоминаниях других современников. Здесь поэт превращается в «носителя готовых смыслов», которые идеально соответствуют ожиданиям публики более позднего времени. Он формулирует афоризмы, подводит итоги жизни для потомков.
Стиль текста «Записок» более характерен для позднего романтизма, но не времени Пушкина. У Смирновой-Россет поэт комфортно чувствует себя при дворе, что не соответствует воспоминаниям друзей и письменным свидетельствам. Критики еще в дореволюционное время замечали, что такой Пушкин чересчур удобно вписывается в представление об «умеренном либерале» и блестящем светском человеке, а не сложной, конфликтной личности.
Если сравнить «интимного Пушкина» Смирновой-Россет с письмами поэта и воспоминаниями друзей — Жуковского, Вяземского, Анненкова, — то несоответствия еще резче бросаются в глаза. Там, где в подтвержденной реальности нет следов особенно тесного общения, «Записки» вдруг предлагают насыщенный внутренний диалог, будто существовала переписка и постоянный обмен мыслями. В действительности сохранилось по одной короткой записке от Пушкина Смирновой и от Смирновой поэту. Даты, книги, придворные события «Записок» прямо противоречат независимым свидетельствам. Поэтому исследователи считают, что «дневниковые записи» сдвинуты, упрощены и драматизированы задним числом.
На этом фоне возникает неизбежный вопрос: перед нами искажение образа Пушкина или попытка «дописать» таким, каким его хотели видеть. В лучшем случае перед читателем появляется Пушкин-персонаж – привлекательный, драматичный и не совпадающий с реальным человеком.
Без Ольги Смирновой «Записки» попросту не появились бы. Формально она выступала как заботливая наследница, которая «собрала разрозненные записи матери на разных языках, перевела и систематизировала их», одновременно уверяя, что «ничего не исправляла, ничего не изменяла». Но сравнительный анализ показывает: на тексте лежит отчетливый отпечаток ее собственного стиля и мировоззрения, а сами «Записки» резко отличаются по языку и тональности от несомненно подлинных дневниковых записей Александры Осиповны.
Ольга Николаевна создала произведение с новым идейным замыслом. В письмах к редакторам она прямо формулирует свою цель: доказать, что без христианства, религии и даже мистицизма «нет настоящего chef d’oeuvre». Под нее она подстраивает образ Пушкина и других фигур «Записок». Л. В. Крестова сопоставила текст с архивом и пришла к выводу: подготовка к изданию не ограничивалась невинной правкой, а включала творческую переработку, вплоть до приписывания Жуковскому и другим персонажам реплик, которые они не могли произносить в присутствии Смирновой-Россет.
Поэтому современные авторы считают, что в «Северном вестнике» опубликовано собственное видение Пушкина Ольгой Смирновой, опиравшиеся на его письма, черновики, известные эпизоды жизни.
Странная роль Ольги Смирновой: она спасла и актуализировала часть мемуарного наследия матери и превратила ее же воспоминания в литературную мистификацию. В итоге она не просто переписала текст, но изменила память о Пушкине.
В «Записках» все элементы конструкции сложились в одну убедительную легенду. Смирнова-Россет обладала редким капиталом доверия: фрейлина, своя среди поэтов и министров, она выглядела человеком «круга Пушкина», который просто не может ошибаться в деталях.
В конце XIX века культ Пушкина уже сформировался, читателю отчаянно не хватало живых подробностей вне школьных учебников. «Записки» обещали живого Пушкина. И читатель простил лишнюю «художественность» ради ощущения жизни классика.
В истории с «Записками» мы имеем дело не с грубой подделкой, а с тонким переписыванием культурной памяти. Здесь не сочиняют фальшивый документ с нуля, а подмешивают к подлинным впечатлениям интерпретации, поздние знания, чужой стиль. Размывается граница между фактом и вымыслом. Возникает неприятный вопрос: а нужна ли нам правда о поэте? В эпоху альтернативных историй, нейросетей, не проверенных автором сведений трудно отделять правду от стилизации и вымысла. Просто Ольга Смирнова сделала это раньше.
Неприятно осознавать, что Пушкина переписывают филологи, критики и якобы надежные свидетели. Чем лучше выглядит новая версия памяти, тем легче исчезает реальность. Осторожно относитесь к тому, что читаете. Проверяйте и перепроверяйте факты.