Глава 27. «Последняя встреча»
Дом бабушки Земфиры стоял на отшибе, покосившийся, с заколоченными ставнями. Двор зарос бурьяном — высокая, жёсткая трава пробивалась сквозь трещины в асфальте, цеплялась за ноги. Рухшана и Тамерлан подошли к крыльцу. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шелестит в сухих листьях прошлогоднего подсолнечника.
— Ты уверена, что она здесь? — спросил Тамерлан, оглядываясь.
— Земфира не стала бы врать, — ответила Рухшана, глядя на тёмные окна. — Ей нечего терять. И нечего больше бояться.
Рухшана толкнула дверь — она была не заперта. Внутри пахло сыростью, старостью и чем-то сладковато-приторным — может, старыми духами, может, прелыми тряпками. Тусклый свет пробивался сквозь грязные окна, падал на пол пятнами. В углу комнаты, на продавленном диване, сидела её мать. Укрытая старым пледом, бледная, с лихорадочным блеском в глазах — такими блестят глаза у людей, которые давно не спят и слишком много думают.
— Ты пришла, — сказала мать. Не удивлённо, скорее устало. Как будто ждала этого весь месяц. — Я знала, что ты меня найдёшь. Знала, что Земфира не удержится.
— Земфира сказала, где ты, — Рухшана осталась стоять у порога, не делая шага внутрь. — Она хочет, чтобы ты ответила за всё. За неё. За себя. За то, что ты сделала с её матерью.
— Земфира всегда меня ненавидела, — мать горько усмехнулась. — Я забрала её у матери, а потом бросила. Она имела право. Имела право ненавидеть.
Тамерлан остался на улице — на всякий случай, чтобы никто не вошёл сзади и чтобы заслонять выход, если мать попытается бежать. Рухшана села на стул напротив матери. Между ними было не больше двух метров, но казалось — пропасть.
— Зачем ты это сделала? — спросила Рухшана. — Зачем украла чужого ребёнка, а потом выбросила? Зачем впустила её в мою жизнь?
— Я не выбросила, — мать покачала головой. — Я отдала в интернат. Потому что не могла смотреть на неё. Каждый раз, глядя на неё, я вспоминала, что муж изменил мне. Что я не смогла родить сама — долгие годы, мучительные, унизительные. А она — плод его измены. Она смотрела на меня его глазами. — Мать говорила тихо, но чётко, каждое слово как камень. — Я хотела любить её. Не получилось. Не смогла.
— А меня ты любила? — Рухшана смотрела ей прямо в глаза.
— Тебя — да, — голос матери дрогнул. — Ты была моей, как родной. Чудо, которое случилось вопреки всему. Я молилась на тебя. Я боялась, что если ты узнаешь про Земфиру, ты перестанешь меня любить. Поэтому я хотела увести тебя из города. Поэтому наняла Сослана. Я думала — если ты вернёшься домой, будешь рядом, я смогу защитить тебя от правды. Я не знала, что всё так обернётся. — Она заплакала. — Прости меня, дочка. Я не хотела тебе зла.
Рухшана слушала и чувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна.
«Она говорит «прости», — думала она. — Но не кается. Она жалеет себя, а не тех, кому сделала больно. Земфира, Сослан, я — все мы были для неё инструментами. Даже сейчас, когда она больна и напугана, она думает только о себе. Как я могу её простить? Как я могу смотреть на неё и не видеть чудовище?»
— Я не прощу тебя, мама, — сказала Рухшана, и голос её был твёрдым. — Но я не хочу, чтобы ты умерла в тюрьме. У тебя есть выбор: сдаться полиции самой или уехать так далеко, чтобы тебя никогда не нашли. Я помогу тебе уехать. Дам денег, помогу с документами. Но если ты останешься здесь, тебя найдут. Объявят в розыск.
— Ты позвала полицию? — мать испуганно посмотрела на дверь, на занавешенное окно.
— Нет, — Рухшана покачала головой. — Но Земфира может позвонить. Или отец. Ты не в безопасности. Нигде.
Мать долго молчала. Смотрела в пол, на свои руки — старые, в прожилках, с выпирающими суставами. Потом поднялась с дивана, накинула старенькое пальто — серое, выцветшее, не по сезону.
— У меня есть деньги, — сказала она. — Немного. Я уеду в другой регион, сменю имя. Ты не скажешь никому? Не расскажешь полиции?
— Я никому не скажу, — ответила Рухшана. — Но если ты когда-нибудь попытаешься связаться со мной или отцом, я расскажу всё. Каждую деталь. Каждую ложь.
— Ты жестокая, как я, — мать усмехнулась, и в этой усмешке было что-то похожее на гордость.
— Нет, — твёрдо сказала Рухшана. — Я просто устала врать. И жить во лжи.
Мать собрала небольшой рюкзак — пару вещей, документы, деньги. На пороге она обернулась. Посмотрела на Рухшану долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты хоть обнимешь меня на прощание? — спросила она. — В последний раз?
Рухшана шагнула вперёд, но остановилась в полуметре. Внутри боролись жалость и отвращение — две силы, которые разрывали её на части.
— Прощай, мама, — сказала она. — Живи долго. Но без меня.
Мать вышла на крыльцо. Тамерлан стоял у калитки, пропуская её. Она прошла мимо, не глядя — только плечом задела его, как случайная прохожая.
Вдруг из-за поворота выехала полицейская машина. Знакомая «Волга» — дядя Заурбек за рулём. Он вышел, хлопнул дверцей, посмотрел на мать, потом на Рухшану.
— Ты вызвала? — спросил он.
— Нет, — растерянно ответила Рухшана. — Я не звонила. Я не вызывала полицию. Клянусь.
— А кто-то позвонил, — дядя пожал плечами. — Анонимно. Сказали, что здесь скрывается подозреваемая в организации преступления. Назвали имя, адрес. Пришлось ехать.
Мать побледнела ещё больше — лицо стало белым, как мел. Она повернулась к Рухшане, и в глазах её зажглась ненависть.
— Ты солгала мне, — прошипела она. — Ты вызвала полицию. Ты предала меня, как и все.
— Не я, — Рухшана покачала головой. — Клянусь тебе. Я не звонила. — Она посмотрела на Тамерлана. Тот пожал плечами, показывая, что тоже ни при чём.
— Это могла быть Земфира, — сказал Тамерлан. — Она говорила, что хочет, чтобы мать ответила. Что хочет справедливости.
Рухшана смотрела на мать, на полицейскую машину, на дядю Заурбека, который уже доставал наручники. И не знала, что чувствовать.
«Земфира, — думала она. — Она не доверилась мне. Она сделала по-своему. И, может, она права. Мать должна отвечать по закону. За всё — за кражу, за ложь, за преследование. А я… я опять оказалась между двух огней. Между дочерью и жертвой. Между любовью и ненавистью».
Дядя Заурбек надел на мать наручники. Та не сопротивлялась — стояла, опустив голову, и только смотрела на дочь. Смотрела с ненавистью, которая была сильнее страха.
— Я приняла тебя, — прошептала она. — Выкормила . Не спала ночами, когда ты болела. А ты предала меня.
— Я не предавала, — тихо сказала Рухшана. — Это ты предала всех нас. Земфиру. Отца. Меня. Себя.
Мать увезли. Дядя Заурбек пообещал, что её положат в тюремную больницу — состояние здоровья позволяло, врачи сказали, что сердце выдержит. Рухшана и Тамерлан остались у старого дома. Ветер гнал по двору сухие листья, где-то вдалеке лаяла собака.
— Ты как? — спросил Тамерлан.
— Пусто, — ответила Рухшана, глядя вслед удаляющейся машине. — Я думала, что после встречи с ней мне станет легче. Что я получу ответы, успокоюсь. Но нет. Я не получила ни ответов, ни раскаяния. Она уехала с ненавистью в глазах.
— Ты сделала всё, что могла, — Тамерлан взял её за руку. — Остальное — не твоя вина.
— А Земфира? — Рухшана повернулась к нему. — Она теперь моя сестра. Я должна ей помочь? Или оставить в тюрьме?
— Это тебе решать, — он покачал головой. — Но помни: она тоже преступница. Она хотела тебя убить. Не довела до конца, но хотела.
— Хотела, но не убила, — Рухшана сжала его пальцы. — Может, в ней осталось что-то человеческое. Может, не всё потеряно.
Они сели в машину. Рухшана достала телефон, написала Земфире сообщение — через адвоката, потому что прямого доступа к СИЗО не было: «Мать арестована. Спасибо, что сказала, где она. Я не злюсь. Ты поступила правильно. Если захочешь поговорить — я приеду».
Ответ пришёл через час: «Не надо приезжать. Я не хочу, чтобы ты видела меня в тюремной робе. Пиши. Я буду отвечать. Спасибо, что не отвернулась. Твоя сестра, хоть и бывшая».
Рухшана улыбнулась сквозь слёзы.
Они вернулись в общагу поздно. Комната встретила их тишиной — только ветер гулял в коридоре да редкие шаги соседей. Рухшана устало села на кровать.
— Всё кончено, — сказала она, глядя в потолок. — Мать в тюрьме, Сослан и Земфира ждут суда. Отец остался один в селе. А я… я не знаю, что делать дальше.
— Учиться, — просто ответил Тамерлан. — Жить. Радоваться мелочам. Я рядом.
Она посмотрела на него. Он сидел напротив, смотрел на неё своими спокойными, тёплыми глазами. Внутри разливалось тепло — не благодарность, а что-то большее.
— Тамерлан, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты остался здесь. Насовсем. Не на раскладушке, а со мной.
— Я уже здесь, — он улыбнулся. — И никуда не уйду.
Они обнялись. За окном шумел ветер, но в комнате было тихо и спокойно.
---
Ночью Рухшана не спала. Она лежала, слушая дыхание Тамерлана, и думала о будущем. Суд над матерью, Сосланом и Земфирой состоится через два месяца. Ей придётся давать показания. Она боялась этого дня — боялась смотреть им в глаза, слышать их голоса. Но понимала, что это необходимо. Что без неё правда не восторжествует.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера. Она открыла — текст был коротким, но от него побежали мурашки:
«Ты думаешь, что всё кончено? Ошибаешься. У твоей матери был сообщник, которого ты не знаешь. Он сидит рядом с тобой. Присмотрись. — Сослан».
Рухшана похолодела. Она повернула голову, посмотрела на Тамерлана. Он спал, беззащитный, улыбаясь во сне — что-то хорошее снилось ему, наверное. Неужели он? Нет, не может быть. Он спас её столько раз, рисковал жизнью, вытаскивал из огня. Но Сослан не стал бы писать просто так. У него всегда был план, всегда была цель.
Она не стала будить Тамерлана. Просто спрятала телефон под подушку и закрыла глаза. Сон не шёл. В голове крутились вопросы: кому верить? Чьи слова правдивы? И что за новая ложь готовится обрушиться на её голову?
---
Глава 28. «Сообщник»
Рухшана не сомкнула глаз. Всю ночь она лежала, глядя в потолок, и перебирала в памяти каждую деталь их знакомства с Тамерланом. Первая встреча — коридор, он уронил поднос. Тогда она подумала: «Глупый мальчик, неловкий». Потом — его робкие попытки заговорить, красные уши, смущённый взгляд. Она приняла это за искренность. За влюблённость. А оказалось — задание.
Когда Тамерлан проснулся, она уже сидела на кухне общей, пила чёрный кофе без сахара — горький, обжигающий.
— Ты чего такая бледная? — спросил он, садясь рядом.
— Не спалось, — ответила она. — Кошмары.
— О чём?
— О предательстве, — она посмотрела ему в глаза. — Тамерлан, ты когда-нибудь врал мне?
Он замялся на секунду. Совсем короткую — но она заметила. Заметила, как дрогнули его ресницы, как напряглись скулы.
— Нет, — сказал он. — Я всегда был честен с тобой.
— Тогда почему ты дрогнул?
— Потому что ты смотришь на меня как на врага, — он взял её за руку, но она отняла. — Что случилось? Что произошло?
Рухшана достала телефон, показала сообщение от Сослана. Тамерлан прочитал, и лицо его побледнело — так бледнеют, когда видят приговор.
— Ты веришь ему? — спросил он. — Он хочет нас поссорить. Он всегда хотел, чтобы ты была одна. Чтобы некому было тебя защитить.
— Тогда дай мне свой телефон, — сказала она. — Сейчас. Без предупреждения.
Тамерлан не двигался. Смотрел на неё, и в глазах его был страх. Потом медленно достал телефон из кармана, разблокировал и протянул.
— Смотри, — сказал он. — Там нет ничего.
Рухшана открыла переписку. Всё было чисто — обычные сообщения, друзья, родственники, преподаватели. Но в архиве — удалённые чаты. Она нажала «восстановить». Телефон запросил пароль.
— Какой пароль? — спросила она.
— Я не помню, — слишком быстро ответил он.
— Ты помнишь. Скажи.
— Рухшана, не надо, — он закрыл лицо руками. — Ты найдёшь там то, о чём пожалеешь. Я не хочу, чтобы ты это видела.
— Значит, есть что находить, — голос её стал ледяным. — Говори пароль.
Он прошептал его, едва слышно. Рухшана восстановила чаты. Переписка с номером, который она узнала — Сослан. Датирована тем временем, когда Тамерлан только поступил в институт. Тысячи сообщений. Обсуждение её расписания, её привычек, её слабостей. «Она сегодня грустная, подойди к ней», «Она любит чабрец, скажи ей про чай», «Она не пойдёт на вечеринку, останься с ней наедине».
Она положила телефон на стол. Руки дрожали.
— Ты играл со мной всё это время? — спросила она. — Всё это время ты был его глазами и ушами?
— Вначале — да, — голос Тамерлана дрожал. — Твоя мать наняла меня ещё до того, как я поступил. Сказала: «Познакомься с ней, стань другом, влюби её в себя, а потом сделай так, чтобы она разочаровалась в городе и вернулась домой». Она заплатила мне. Много. Я был бедным сельским парнем, мне нужны были деньги на учёбу.
— А потом? — Рухшана смотрела на него, не отрываясь.
— А потом я увидел тебя. Настоящую. Не ту, которую описывала твоя мать, не ту, которую рисовал Сослан. А живую, смелую, с иронией, с болью. И понял, что не могу тебя предать. — Он заплакал. — Я пытался остановить Сослана, но было поздно. Он уже втянул Земфиру, Давида, других. Я остался, чтобы защищать тебя. Каждый раз, когда я был рядом, — это было не по заданию. Это было потому, что я люблю тебя.
Рухшана встала, отошла к окну. Спиной к нему. Смотрела на улицу, на прохожих, на горы вдалеке.
— Ты лгал мне каждый день, — сказала она. — Каждую минуту. Ты спал со мной в одной кровати, зная, что ты — часть плана.
— Я хотел тебе признаться сто раз, — он подошёл к ней, но не коснулся. — Но боялся потерять. Боялся, что ты выгонишь меня.
— Потерять? — она повернулась, и в глазах её горела ярость. — Ты меня никогда не имел. Ты имел марионетку, которую должен был сломать. А я, дура, поверила, что ты единственный честный человек. Что ты не такой, как все.
— Я честен сейчас, — он протянул к ней руки. — Я говорю правду.
— Слишком поздно, — она отшатнулась. — Уходи.
— Куда?
— Не знаю. Но чтобы я тебя не видела.
Тамерлан встал, но не ушёл. Он опустился на колени прямо на холодный пол.
— Рухшана, я готов сдаться полиции, — сказал он. — Расскажу всё, что знаю. О матери, о Сослане, о заказе. Пусть меня посадят. Но я хочу, чтобы ты знала: то, что я чувствую к тебе — не ложь. Это единственное настоящее, что было в моей жизни.
— Ты врёшь даже сейчас, — она заплакала. — Ты умеешь говорить красиво. Как Сослан. Вы оба манипуляторы.
— Сравни меня с ним — да, я заслужил, — он не отводил глаз. — Но я не такой. Я никогда не поднимал на тебя руку, не угрожал, не похищал. Я просто… не смог признаться. Потому что боялся.
Рухшана смотрела на него, стоящего на коленях, с красными глазами, с дрожащими губами. И не знала, что делать. Внутри боролись два голоса: один кричал «выгони его, он предатель», другой шептал «он спас тебя, без него ты была бы мертва».
«Он прав — он не такой, как Сослан, — думала она. — Но он лгал. Он смотрел мне в глаза и лгал. Как я могу доверять ему после этого? Как я могу жить с человеком, который был частью заговора? Но без него я была бы мертва. Он спасал меня. Рисковал собой. Может, он искупил свою вину? Или нет?»
— Я не выгоню тебя, — сказала она наконец. — Но я не могу быть с тобой. Не сейчас. Иди к дяде Заурбеку. Расскажи ему всё. Если он решит тебя арестовать — я не буду вмешиваться. Если нет — мы поговорим через месяц. А сейчас — уйди.
Тамерлан встал, молча надел куртку и вышел. Дверь закрылась. Рухшана осталась одна.
---
Через час позвонил дядя Заурбек.
— Рухшана, Тамерлан пришёл ко мне, — сказал он. — Всё рассказал. Я не буду его арестовывать — он дал показания против твоей матери и Сослана, поможет на суде. Но это не значит, что я его оправдываю. Решать тебе.
— Спасибо, дядя, — сказала она. — Я подумаю.
Она выключила телефон, легла на кровать. Смотрела в потолок. Вдруг пришло новое сообщение от Сослана — через адвоката, видимо.
«Ты узнала про Тамерлана? Поздравляю. Но это не всё. Он не просто исполнитель. Он организатор. Это он придумал план с наследством, он нашёл твою мать, он предложил мне долю. А когда я попытался выйти из игры, он пригрозил, что убьёт меня. Твой нежный Тамерлан — монстр пострашнее меня. Спроси у него, где он был в ночь, когда убили отца Земфиры. Да-да, тот несчастный случай — не случайность. Он хотел запугать твою мать. Спроси. Он не откажется».
Рухшана похолодела. Это уже не игра. Это убийство.
Она набрала Тамерлана. Он ответил сразу — будто ждал.
— Ты убил человека? — спросила она без предисловий.
— Что? — голос его был растерянным. — Нет. Сослан врёт.
— Тогда докажи. Где ты был в ночь, когда умер отец Земфиры?
— Я был с тобой, — он замялся. — Мы сидели на кухне, пили чай. Это было за месяц до того, как мы познакомились официально? Нет, постой… — Он замолчал. — Я не помню ту ночь. Я был пьян. Я часто пил тогда, после того как мать бросила отца. Я не знаю, где я был.
— Ты не знаешь? Или не хочешь вспоминать?
Тишина. Потом Тамерлан заплакал.
— Я не помню, — сказал он. — Клянусь. Но если Сослан говорит, что я убил… может, я действительно убил? Я был в таком состоянии, что не отвечал за себя. Рухшана, я боюсь. Боюсь самого себя.
Рухшана сжала телефон. Внутри всё кипело.
«Он не помнит. Или притворяется. Как я могу отличить правду от лжи? У меня нет сил больше разбираться. Пусть полиция разбирается. Я не хочу больше быть судьёй».
— Иди в полицию, Тамерлан, — сказала она. — Сдайся. Если ты невиновен — докажешь. Если виновен — ответишь. Я не могу больше тебя защищать.
— Ты права, — сказал он. — Я пойду. Прощай, Рухшана. Если я сяду, знай: я loved тебя по-настоящему. Это не ложь.
Он отключился.
---
Рухшана осталась одна в пустой комнате. За окном темнело — день угасал, уступая место вечеру. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку.
Через час позвонил дядя Заурбек.
— Тамерлан пришёл, — сказал он. — Мы его задержали. Будет следствие. Сослан дал показания, что Тамерлан угрожал ему оружием. Если подтвердится, ему грозит реальный срок.
— Я знаю, — сказала Рухшана. — Я не буду давать показаний ни за, ни против. Пусть следствие решит.
— Ты сильная, — сказал дядя. — Я бы на твоём месте сломался.
— Я уже сломалась, дядя, — ответила она. — Но по кусочкам собираю себя заново.
Она положила трубку. В комнате было тихо — только ветер за окном да редкие шаги в коридоре. Вдруг — стук в дверь. Три коротких, робких удара. Она открыла. На пороге стояла тётя Замира, вахтёрша, в руках — конверт.
— Тебе передали, — сказала она. — Мальчик какой-то, я его не знаю. Сказал, что срочно. Прямо в руки, говорит, передайте.
Рухшана взяла конверт, закрыла дверь. Вскрыла дрожащими пальцами. Внутри — старая фотография, выцветшая, с загнутыми краями. На ней она, совсем маленькая, сидит на коленях у отца. Рядом стоит женщина, которую она не узнаёт — молодая, с добрыми глазами, очень похожая на неё саму. На обороте — надпись, сделанная торопливым почерком:
«Твоя настоящая мать. Не та, что в тюрьме. Та, что родила тебя и умерла. А та, которую ты называла мамой, — убила её. Спроси у отца. Он всё знает. — Подпись неразборчива».
Рухшана выронила фотографию. Пол под ногами зашатался. Неужели даже это было ложью? Неужели женщина, которую она любила и ненавидела, которую называла мамой, не была её матерью? Неужели она — убийца?
Она схватила телефон, набрала отца. Длинные гудки. Никто не отвечал. Она звонила снова и снова — молчание. Тогда она набрала номер соседки в селе — пожилой женщины, которая всегда была в курсе всех событий. Та ответила испуганным голосом:
— Рухшана, милая… твой отец… он повесился сегодня утром. Мы нашли его в сарае. Прости, мы не знали, как тебе сказать, боялись… Ты уж держись.
Телефон выпал из рук. Рухшана упала на колени прямо на пол. Отец унёс тайну с собой. Теперь она никогда не узнает правду. Кто она на самом деле? Чья дочь? И кто убил её настоящую мать?
В дверь снова постучали. Она не могла встать. Стук повторился. Потом дверь открылась — на пороге стоял следователь, тот самый, который вёл дело.
— Рухшана, — сказал он, входя. — Ваш отец оставил предсмертную записку. Вот она.
Он протянул листок, вырванный из тетради в клетку. Рухшана взяла, прочитала:
«Прости, дочка. Я не смог жить с правдой. Твоя мать (та, что в тюрьме) — не твоя родная. Твоя родная мать умерла, когда тебе был год. Я любил её. Но испугался, остался с этой. Она убила твою мать. Я знал, но молчал. Не ищи правду — она тебя убьёт. Живи. Забудь меня. Прощай».
Рухшана подняла глаза на следователя. В глазах — пустота и решимость одновременно.
— Арестуйте её, — сказала она. — Ту, которую я называла мамой. Она убила двух человек. Мою настоящую мать и отца Земфиры. Теперь я знаю.
Следователь кивнул и вышел. Рухшана осталась одна. На столе — фотография, на полу — разбитый экран телефона, в руке — предсмертная записка отца. В коридоре было тихо, но где-то вдалеке слышна была сирена — может, полицейская, может, скорая. Конец? Или только начало нового расследования?
Она не знала. Она вообще больше ничего не знала. Только одно: правда, которую она искала, оказалась страшнее любых кошмаров. И жить с этой правдой предстояло ей одной.