– Ты серьёзно? Прямо сейчас? – Андрей остановился посреди коридора с сумкой в руках и смотрел на жену так, будто она только что сообщила ему, что продала квартиру.
– Андрюш, ну я же говорила. Ещё две недели назад говорила, – Марина не отрывалась от телефона, пальцы быстро набирали что-то в переписке. – Лена привезёт детей сегодня вечером, я завтра утром уезжаю. Всё, путёвка куплена, поезд в восемь утра.
– Марин, у меня проект сдача через три недели. Я работаю до полуночи каждый день. Какие дети?
– Твои племянники, – она наконец подняла на него взгляд, и в нём не было ни извинения, ни сомнения. Только спокойная уверенность человека, который давно всё решил. – Никита и Соня. Им восемь и одиннадцать. Они не маленькие, справятся. И ты справишься.
Андрей поставил сумку на пол и сел прямо на неё.
Он любил Никиту и Соню. Честно любил. Встречал их на Новый год, покупал подарки на дни рождения, возил летом на карусели. Но одно дело — карусели на три часа. И совсем другое — месяц. Тридцать дней. Завтраки, обеды, ужины, домашние задания, конфликты, слёзы, болезни.
– А Лена почему сама не может?
– Потому что она уже три года не была в отпуске. Потому что у неё нервное истощение и врач сказал, что ещё полгода в таком режиме — и она просто сляжет. Потому что она одна тянет двух детей после того, как Димка ушёл. – Марина говорила ровно, без нажима, и именно это давило больше всего. Не крик, не слёзы — просто факты, один за другим. – И потому что она моя сестра. И я не могу ей отказать.
Андрей молчал.
– Ты же понимаешь? – тихо спросила Марина.
– Понимаю, – сказал он. И это была правда.
Лена приехала в половине девятого вечера. Вошла в квартиру, огляделась — быстро, по-хозяйски, хотя была здесь впервые за два года, — и первым делом спросила, где можно поставить вещи детей. Два больших чемодана, рюкзаки, пакет с какими-то книгами и ещё один пакет, из которого торчала нога большого плюшевого зайца.
– Соня без него не спит, – пояснила Лена, перехватив взгляд Андрея. – Я знаю, ей одиннадцать. Но заяц едет везде.
Никита стоял у двери и смотрел в пол. Восемь лет, стриженый под машинку, в толстовке на два размера больше. Соня держалась рядом с матерью и изучала квартиру с видом человека, который приехал с инспекцией и пока не определился с выводами.
– Тут есть вай-фай? – спросила она.
– Есть, – сказал Андрей.
– А пароль?
Марина засмеялась. Лена — нет. Она смотрела на дочь с выражением такой усталости, что Андрей почувствовал что-то вроде укола совести за своё раздражение двухчасовой давности.
Они пили чай на кухне — взрослые, — пока дети разбирали вещи в комнате для гостей. За стеной слышались голоса: Соня что-то объясняла Никите, Никита отвечал односложно. Из этих обрывков невозможно было понять, о чём речь, но тон у Сони был такой, что Андрей подумал: эта девочка явно привыкла командовать.
– Они хорошие, – сказала Лена, будто угадала его мысли. – Просто последние месяцы были тяжёлые. Никита вообще молчит. Психолог говорит — реакция на стресс, пройдёт. Соня наоборот — всё контролирует. Тоже реакция, только другая.
– Всё будет хорошо, – сказала Марина и накрыла сестрину руку своей.
Лена кивнула. Но в этом кивке была такая намеренная твёрдость, что было очевидно: она сама себя убеждает, не их.
Уехала она в одиннадцать. Прощалась с детьми на пороге — не плакала, держалась, — только голос чуть дрогнул, когда говорила Никите: «Слушайся дядю Андрея». Никита кивнул, не поднимая глаз. Соня обняла мать крепко и коротко, по-взрослому, и сразу отступила назад.
Дверь закрылась.
Стало тихо.
Андрей посмотрел на двух детей, стоящих в коридоре, и на жену, которая завтра в восемь утра садится в поезд.
– Ну, – сказал он. – Кто хочет мороженого?
Марина уехала на следующий день, как и сказала. Поцеловала Андрея, потрепала детей по головам, взяла небольшую сумку и вышла. Андрей смотрел в окно, как она садится в такси, и чувствовал что-то среднее между уважением и лёгкой паникой.
Первый день прошёл на удивление спокойно. Соня попросила пароль от ноутбука, Андрей дал свой старый планшет. Никита нашёл в шкафу шахматы и расставил их на столе в гостиной, но играть не предложил — просто сидел и смотрел на фигуры. Андрей поставил в духовку замороженную пиццу, нашёл в холодильнике сок, и это называлось обедом. Никто не жаловался.
Вечером он пытался работать. Получалось с трудом.
Не потому что дети мешали — они как раз были тихими. Никита лёг спать в девять без предупреждения, просто ушёл в комнату и закрыл дверь. Соня ещё час читала что-то на планшете, потом тоже исчезла. Андрей сидел за ноутбуком и слышал, как за стеной шуршат — не громко, едва слышно, — и эти звуки почему-то не давали сосредоточиться. Чужое присутствие в квартире ощущалось остро, как запах чужих духов.
На второй день он проснулся в семь — раньше будильника — от звука на кухне. Вышел и обнаружил Соню, которая пыталась достать сковородку с верхней полки.
– Я умею делать яичницу, – сообщила она. – Мама разрешает.
– Хорошо, – сказал Андрей. – Только я помогу.
– Не надо, я сама.
Он сел за стол и наблюдал. Яичница получилась вполне приличной. Соня жарила серьёзно, почти торжественно, с видом человека, выполняющего важную задачу. Никита появился через двадцать минут, сел, съел всё без слов и снова ушёл.
– Он всегда такой? – тихо спросил Андрей у Сони.
– С зимы, – ответила она. Не объясняя, что случилось зимой. Но Андрей уже знал: зимой Димка — её отец — окончательно ушёл из семьи. Не просто уехал, а завёл другую семью, новую, с новым ребёнком, и как-то очень быстро стал звонить всё реже.
Андрей не стал развивать тему.
На третий день он понял, что продуктов в холодильнике почти не осталось, и они поехали в магазин. В магазине выяснилось, что у Никиты и Сони взгляды на еду диаметрально противоположные: Никита ел только простое — макароны, котлеты, хлеб, — а Соня требовала что-то «интересное» и заинтересованно разглядывала этикетки с составом. В итоге тележка оказалась набита как попало, и потратили они в два раза больше, чем Андрей планировал.
У кассы Никита вдруг взял с полки шоколадку — молча, не спрашивая — и положил в тележку.
– Эй, – начал Андрей.
– Я потом верну, – сказал Никита. Первая фраза больше двух слов за три дня.
– Не надо возвращать. Бери.
Никита посмотрел на него. Внимательно, с какой-то оценивающей серьёзностью, совершенно не детской. Потом кивнул и отвернулся.
К концу первой недели Андрей выстроил что-то похожее на режим. Вставал в семь, готовил завтрак — нормальный, не пиццу из морозилки, — отвозил детей на кружки, которые Лена записала заранее: Никита на робототехнику, Соня на рисование. Забирал. Обедал с ними. Работал пока они были заняты. Ужинал. Следил, чтобы легли не позже десяти.
Это было изматывающе.
Не потому что дети были трудными. Нет. Скорее потому, что они были странно самостоятельными — каждый по-своему — и при этом всё равно требовали присутствия. Не помощи, не внимания напрямую. Просто чтобы кто-то был рядом. Чтобы квартира не была пустой.
Соня однажды призналась это вслух — нечаянно, кажется.
Они сидели вечером, она делала какое-то задание по рисованию, Андрей работал за ноутбуком. Молчали. Потом Соня сказала, не отрываясь от листа:
– Дома, когда мама поздно с работы, я всегда включаю телевизор. Чтобы было не тихо.
Андрей поднял взгляд.
– Понятно, – сказал он. И включил музыку — негромко, фоном.
Соня кивнула. Ничего больше не сказала.
Никита тем временем начал немного оттаивать. Медленно, почти незаметно, но Андрей замечал. Сначала стал отвечать не одним словом, а двумя-тремя. Потом как-то вечером сам принёс шахматы и поставил доску перед Андреем. Молча. Андрей закрыл ноутбук.
Они играли час. Никита выиграл — честно, Андрей не поддавался. После этого мальчик впервые улыбнулся. Не широко, едва-едва, но это была настоящая улыбка.
– Ты хорошо играешь, – сказал Андрей.
– Папа учил, – ответил Никита. И замолчал.
Андрей не стал ничего говорить. Просто расставил фигуры обратно.
На девятый день позвонила Марина.
– Ну как вы?
– Живём, – сказал Андрей. Он стоял на балконе, дети были в комнате. – Соня сегодня приготовила суп. Настоящий, из курицы. Где она этому научилась?
– Она вообще взрослая не по годам. Лена говорит, что после того как Дима ушёл, Соня как-то резко повзрослела. Стала помогать, следить за Никитой, готовить. Лена переживает, что девочка не детство проживает, а что-то другое.
Андрей смотрел на соседский двор внизу. Там какой-то мужчина учил маленького ребёнка ездить на велосипеде. Ребёнок падал и смеялся.
– Как санаторий?
– Хорошо. Тут тихо. Я сплю по девять часов, Андрюш. Я уже не помню, когда последний раз спала по девять часов.
– Хорошо, – повторил он. И почувствовал что-то тёплое в этом — в том, что жена отдыхает, что сестра её лечится, что он здесь справляется.
– Как Никита?
– Лучше. Мы в шахматы играем.
Марина помолчала.
– Ты молодец, – сказала она тихо.
Он не ответил, но улыбнулся.
На двенадцатый день всё пошло не так.
Соня поссорилась с Никитой из-за планшета — громко, с криком, — Никита закрылся в комнате и не выходил три часа. Андрей пытался поговорить с ним через дверь, получил «уйди» и отступил. Соня сидела на кухне с каменным лицом и делала вид, что читает, но не перевернула ни одной страницы за сорок минут.
Потом Андрей неосторожно сказал что-то вроде «надо было не спорить», и Соня вдруг заплакала. Не тихо — по-настоящему, навзрыд, — и это было так неожиданно после дней её взрослой сдержанности, что Андрей растерялся.
– Соня, – он сел рядом. – Соня, эй.
– Он никогда меня не слушается, – всхлипывала она. – Никогда. Я говорю ему — сделай уроки, он не делает. Говорю — не ешь на ночь, он ест. Я стараюсь, а он всё равно не слушается.
Андрей смотрел на неё и понимал: она говорит не только про сегодня. Она говорит про все эти месяцы, когда мама работала допоздна, а она оставалась с братом одна и пыталась удержать всё в порядке. Одиннадцать лет. Она тянула это всё с одиннадцати лет.
– Соня, – сказал он осторожно. – Это не твоя работа — следить за Никитой. Ты сестра, не мама.
– Но мама устаёт.
– Мама взрослая. Она справится. А ты должна просто быть ребёнком. Ссориться с братом из-за планшета, злиться, мириться. Это нормально.
Она смотрела на него так, будто он сказал что-то на незнакомом языке.
– Правда?
– Правда.
Вечером Никита сам вышел из комнаты, подошёл к сестре и буркнул: «Извини». Соня фыркнула, но через полчаса они уже сидели рядом и смотрели что-то на планшете вместе.
Андрей стоял в дверях и думал о том, что, может быть, это и есть самое важное, что он может для них сделать. Не суп, не шахматы. Просто сказать: вы имеете право быть детьми.
На пятнадцатый день — ровно половина — ему написала соседка Тамара Ивановна. Женщина лет шестидесяти пяти, которая жила через площадку и знала всё о всех в подъезде.
«Андрей, я вижу, у вас дети гостят. Если нужна помощь — я дома. Умею готовить борщ».
Он показал сообщение Сone.
– Борщ хочешь? – спросил он.
– Из магазина?
– Настоящий. Соседка предлагает.
Соня подумала.
– Хочу, – решила она.
Тамара Ивановна пришла на следующий день с кастрюлей и оказалась удивительным человеком: говорила прямо, без сюсюканья, с детьми разговаривала как с маленькими взрослыми, и они к ней сразу потянулись. Никита — молчаливый, закрытый Никита — неожиданно стал рассказывать ей про робототехнику. Долго, подробно. Тамара Ивановна слушала с искренним интересом.
– Умный мальчик, – сказала она Андрею на кухне, пока дети были в другой комнате. – Только очень внутри себя сидит. Ему бы с отцом больше...
– Отец уехал, – сказал Андрей коротко.
Тамара Ивановна покивала, ничего не добавила.
Она стала приходить через день. Приносила что-нибудь домашнее, иногда просто сидела и разговаривала с детьми. Андрей сначала воспринимал это как помощь по хозяйству, но постепенно понял, что дело в другом. Дети скучали по домашнему теплу. По взрослому человеку, у которого есть время. У Лены времени не было. У Андрея — почти не было. А у Тамары Ивановны — было.
На восемнадцатый день Никита заболел.
Температура поднялась ночью, неожиданно, Андрей проснулся от того, что мальчик пришёл к нему в комнату и молча встал у кровати. Он стоял и смотрел, и Андрей сразу понял по взгляду — что-то не так.
– Плохо?
– Горло болит.
Термометр показал тридцать восемь и семь. Андрей дал жаропонижающее, достал плед, уложил Никиту на диван в гостиной — так, чтобы он не лежал один в комнате, — и позвонил в поликлинику, как только открылась регистратура.
Соня встала в семь и увидела брата на диване.
– Заболел? – спросила она.
– Да.
Она не стала паниковать и не стала брать командование на себя. Просто принесла Никите его зайца — без слов, положила рядом, — и ушла на кухню делать завтрак.
Андрей смотрел на это и думал: они друг друга любят. Несмотря на ссоры из-за планшета и «уйди» через закрытую дверь. Любят — просто не всегда умеют это показать.
Врач пришла к полудню, сказала — фарингит, ничего серьёзного, прописала полоскания и покой. Никита болел три дня. Всё это время Соня была удивительно тихой — не тревожной, а именно тихой, — и Андрей понял, что она так выражает беспокойство. Не вопросами, не суетой. Тишиной.
На второй день болезни Никита вдруг сказал:
– Дядь Андрей, а ты умеешь делать горячее молоко с мёдом?
– Умею.
– Мама всегда делала, когда я болел.
Андрей пошёл на кухню и сделал горячее молоко с мёдом. Принёс. Никита выпил молча, потом сказал:
– Спасибо.
Это было такое маленькое «спасибо» — тихое, почти шёпотом, — что Андрей едва расслышал. Но оно стоило больше, чем что-либо за эти восемнадцать дней.
На двадцать второй день позвонила Лена.
Обычно она звонила детям — каждый вечер, по расписанию, — и Андрей старался не слышать эти разговоры. Но в этот раз она попросила его тоже.
– Андрей, как ты?
– Нормально, – сказал он. – Никита переболел, уже в порядке. Соня ходит на рисование, на прошлой неделе на конкурсе третье место взяла.
– Знаю, она рассказывала. – Лена помолчала. – Я хотела сказать... я понимаю, что это было неожиданно. Что Марина тебя поставила перед фактом. Что ты не планировал. Я понимаю.
– Лен, всё нормально.
– Нет, подожди. Я хочу сказать. Я вижу по детям, что им хорошо. Никита вчера рассказывал про шахматы. Он давно ни про что не рассказывал. Совсем. А тут — про шахматы, про то, как вы ездили в парк. Я не слышала его таким с зимы.
Андрей не знал, что ответить.
– Соня тоже другая стала, – продолжала Лена. – Я слышу — расслабилась немного. Она мне позавчера рассказывала какую-то глупость, смешную, про кота соседки. Давно она мне что-то смешное не рассказывала. Всё серьёзное, всё про дела.
– Они хорошие дети, – сказал Андрей. – Правда хорошие.
– Они просто устали тянуться, – сказала Лена. И в голосе её было что-то такое, от чего Андрей отвернулся к окну. – Им нужен был кто-то, кому не надо помогать. Кто не устал. Понимаешь?
Он понял.
На двадцать пятый день случилось то, чего Андрей никак не ожидал.
Соня нашла в шкафу коробку со старыми фотографиями. Андрей и Марина хранили там снимки с плёнки — допотопные, напечатанные на бумаге. Соня пришла с этой коробкой в гостиную с видом человека, нашедшего сокровище.
– Это кто? – она ткнула пальцем в фотографию.
Андрей посмотрел. На снимке стояли он и Марина лет двадцать назад, ещё студентами, где-то у моря. Оба смеялись, оба были молодыми до неузнаваемости.
– Это мы с тётей Мариной. Нам тут по двадцать два года.
Соня изучала фотографию серьёзно.
– Ты её любишь? – спросила она. Вопрос был такой прямой, что Андрей моргнул.
– Люблю. Мы женаты уже двенадцать лет.
– А она уехала, – сказала Соня. Не с упрёком. Просто констатируя.
– Она помогает вашей маме. Твоя мама нужна была в санаторий, и тётя Марина отдала ей свои планы.
Соня подумала.
– А ты не обиделся?
– Немного, – признался Андрей. – Сначала. Потом нет.
– Почему?
– Потому что когда человека любишь — иногда принимаешь его решения, даже если они тебе неудобны. Не соглашаешься, а принимаешь. Понимаешь разницу?
Соня смотрела на него долго.
– Понимаю, – сказала она наконец.
Никита, который весь этот разговор молча листал фотографии, вдруг поднял одну и показал:
– А это что за мужик?
На снимке был Андрей со своим отцом. Обоим было хорошо — отец смеялся, держал сына за плечо.
– Это мой папа, – сказал Андрей.
– Он живёт далеко?
– Он умер. Семь лет назад.
Никита посмотрел на фотографию. Потом на Андрея.
– Скучаешь?
– Да.
– Я тоже скучаю, – сказал Никита тихо. – По папе. Он не умер, просто... уехал. Но всё равно скучаю.
В гостиной стало очень тихо. Соня перестала листать фотографии. Андрей сидел и смотрел на этого мальчика — восемь лет, стриженый, с шоколадкой, которую взял в магазине и не попросил разрешения, — и думал, что иногда нужно просто сидеть рядом. Не говорить правильных вещей. Просто быть.
– Это нормально — скучать, – сказал он. – Даже когда человек просто уехал.
Никита кивнул. Взял фотографию с отцом Андрея, ещё раз посмотрел на неё и аккуратно положил обратно в коробку.
Двадцать восьмой день. До конца оставалось два дня, и Андрей поймал себя на странном чувстве: ему не хотелось, чтобы это заканчивалось.
Он сидел вечером в гостиной, дети спали, и думал об этом. Месяц назад он сидел на своей сумке в коридоре и считал, что это катастрофа. Что проект, что ночи, что он не умеет с детьми, что это чужие дети — ну, не чужие, племянники, но всё равно. Месяц назад он не знал, как зовут зайца Сони.
Зайца звали Семёном. Он узнал это на четвёртый день — случайно, Соня поправила Никиту, который назвал его просто «заяц». «Он Семён», — сказала она с достоинством.
Семён. Андрей улыбнулся в темноте.
Он не стал хорошим отцом за эти месяц. Он не стал никаким отцом — он дядя, временный, случайный. Но что-то изменилось. В нём что-то изменилось, и он не мог это точно назвать, но чувствовал.
Написал Марине: «Они уезжают послезавтра. Соня взяла третье место на конкурсе. Никита скучает по отцу, но говорит об этом. Это хорошо, наверное. Возвращайся».
Марина ответила через минуту: «Возвращаюсь завтра вечером. Соскучилась. Как ты?»
Он подумал.
«Нормально. Лучше, чем думал».
Лена приехала на тридцатый день — с утра, раньше, чем обещала. Позвонила в дверь, и Андрей открыл. Она стояла на пороге, и он сразу заметил: что-то в ней другое. Не слова, не одежда. Что-то в том, как она стоит. Не сгорбившись. Прямо.
– Как они? – спросила она сразу.
– Хорошо. Ещё спят.
Она кивнула и прошла в квартиру — осторожно, тихо, чтобы не разбудить. Остановилась у двери гостевой комнаты, приоткрыла, заглянула. Андрей видел её лицо в полупрофиль: она смотрела на спящих детей, и на лице у неё было выражение, которое бывает только у матерей. Такое, которое не объяснишь.
Потом она закрыла дверь и повернулась к Андрею.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что.
– Нет, есть за что, – она покачала головой. – Ты не обязан был. Марина попросила, но ты не обязан был соглашаться. Мог уйти, мог работать допоздна и не обращать на них внимания. Мог просто кормить и смотреть телевизор рядом. А ты не так.
– Как я?
Лена немного помолчала.
– Никита сказал мне по телефону: дядя Андрей играет со мной в шахматы по-настоящему. Не поддаётся. Это важно для него — когда с ним по-настоящему. Он это чувствует сразу.
Андрей не ответил. Но что-то в груди у него потеплело.
Дети проснулись через полчаса — Соня первой, Никита за ней. Никита увидел мать и замер на секунду. Потом подошёл и обнял её — крепко, молча, — и не отпускал долго. Лена держала его и смотрела поверх его головы в стену, и Андрей отвернулся, потому что это было не для чужих глаз.
Соня обнялась с матерью быстро, как всегда, по-взрослому. А потом сказала:
– Мам, я суп научилась варить. Настоящий.
– Правда? – Лена улыбнулась.
– Дядя Андрей показал. – Соня помолчала. – Он вообще многому показал.
Лена посмотрела на Андрея.
Он только пожал плечами.
Они уехали в обед. Два чемодана, рюкзаки, пакет с книгами и заяц Семён под мышкой у Сони. На пороге Никита — уже одетый, готовый, — вдруг обернулся.
– Дядь Андрей.
– Да?
– Когда каникулы зимой — можно мы снова приедем?
Андрей посмотрел на него. На этого мальчика, который первые три дня не говорил ни слова, который выиграл у него в шахматы и едва улыбнулся, который взял шоколадку молча и сказал «спасибо» шёпотом. Который скучает по отцу, но говорит об этом теперь вслух.
– Можно, – сказал Андрей.
Никита кивнул. Очень серьёзно. И вышел.
Андрей закрыл дверь и стоял в тихой квартире. За месяц она успела стать другой — не его одного, не их с Мариной. Чьей-то ещё тоже.
Вечером вернулась Марина. Вошла, огляделась — так же, как когда-то Лена, быстро и внимательно, — и спросила:
– Как ты?
– Нормально, – сказал он. И добавил: – Они приедут на зимние каникулы.
Марина посмотрела на него.
– Ты сам предложил?
– Никита спросил. Я сказал «можно».
Она улыбнулась — медленно, тепло, — и подошла к нему.
– Я же говорила, что справишься.
– Говорила.
Он смотрел на жену и думал о том, что месяц назад сидел на сумке в этом же коридоре и чувствовал панику. А сейчас — нет. Что-то изменилось. Не только с детьми.
И ещё он думал о том, что Никита сказал «можно мы снова приедем», а не «можно я». Они. Вместе.
Может быть, это и было самым важным.
Через три дня Лена прислала фотографию: Никита сидит дома за шахматами — один, расставляет фигуры. Подпись: «Говорит, тренируется. К зиме хочет тебя обыграть снова».
Андрей смотрел на это фото и улыбался.
А потом пришло второе сообщение. От Лены. Без фотографии.
«Андрей, мне нужно тебе кое-что рассказать. Про Диму. Он объявился. И это... это сложно. Можем поговорить?»
Андрей перечитал это дважды.
Семь букв — «объявился» — и всё, что было простым и понятным последние тридцать дней, вдруг стало совсем другим. Потому что если Дима вернулся — это меняло всё. Для Лены. Для детей. Для Никиты, который скучал вслух. Для Сони, которая тянула всё на себе с одиннадцати лет.
Андрей набрал ответ, удалил. Набрал снова. И пока он думал, что написать — телефон завибрировал ещё раз. Снова Лена. Одно слово: «Пожалуйста». Продолжение — в следующей части.