Я приехал в загородный дом в полдень. Стояла неестественная, «ватная» тишина — даже птицы в лесу за забором молчали, словно затаив дыхание. Спустя пару часов тишину взорвал скрежет металла. Какой-то лихач на черном внедорожнике без номеров на полной скорости протаранил мой забор.
Странность была в том, что машина не затормозила после удара. Она просто... растворилась в мареве горячего воздуха, оставив после себя лишь вывернутые с корнем секции ограды. Края разорванного железа были покрыты странной, похожей на ржавчину слизью, которая шипела и испарялась, пахнучи озоном и старой кровью. Полиция приехала, составила протокол, но офицер постоянно оглядывался на лес и старался не наступать на примятую траву в месте пролома.
К вечеру на участок опустился туман. Он не стелился по земле, а затекал в дыру в заборе густыми, тяжелыми жгутами, словно живое существо, обследующее территорию.
В 23:55, когда стрелки часов начали замедляться, в дверь ударили. Это был не стук человека — это был ритмичный, тяжелый звук, от которого задрожали стекла. Я выглянул в окно. У порога стояла девушка в тонком белом платье. Вокруг нее туман закручивался в воронку, а лампочка над крыльцом начала пульсировать в такт ее пульсу — я видел, как под ее кожей на шее перекатываются вены.
Я открыл дверь. Холод, ворвавшийся в дом, был не атмосферным — он был ментальным, лишающим воли.
— Они идут по следу запаха, — прошептала она. Ее голос звучал сразу из всех углов комнаты. — Пожалуйста, заприте пустоту.
Я погасил свет. Мы замерли у окна. В тумане, там, где зиял пролом в заборе, начали оформляться фигуры. Высокие, сутулые, с неестественно длинными конечностями, они не шли, а «перетекали» из сумерек в реальность. У них не было лиц — лишь гладкие костяные маски. Они замерли у границы участка, пробуя воздух длинными, черными языками.
Девушка забралась в кресло. Я хотел спросить, кто она, но слова застряли в горле. В лунном свете я заметил, что её отражение в зеркале напротив не совпадает с её движениями. Она сидела неподвижно, но её двойник в зеркале медленно поворачивал голову и смотрел на меня с голодным прищуром.
Вскоре гостья впала в транс. Она замерла, широко открыв глаза, в которых медленно вращались туманные галактики. Я заметил, что часы в комнате остановились, но секундная стрелка бешено дрожала на месте. Воздух стал густым, как кисель. Я не мог выйти из комнаты — пространство вокруг кресла искривлялось, удлиняя коридор до бесконечности, если я пытался отойти. Так мы провели вечность, зажатую в несколько ночных часов.
С первым лучом солнца, который был серым и безжизненным, она «очнулась». Её движения стали резкими, марионеточными.
— Электричка в город, — отрывисто бросила она. — Мне нужно успеть, пока портал не закрылся... то есть, пока не ушел поезд. Дайте на билет. Я верну. Скоро.
Я вез её к станции в полном молчании. В зеркале заднего вида я видел, что заднее сиденье пусто, хотя я слышал её тяжелое, прерывистое дыхание рядом с собой. Когда она выходила из машины, её пальцы на мгновение коснулись моей руки — кожа была твердой и холодной, как гранит.
Вечером, пытаясь унять дрожь, я включил новости. Репортаж заставил меня похолодеть: из секретного блока лечебницы в 200 километрах отсюда сбежала «пациентка номер нуль».
«Она покинула камеру в 00:00, просто пройдя сквозь стену», — сообщал диктор, — «видеонаблюдение зафиксировало, как она исчезла в одной точке и мгновенно появилась в другой».
Я выключил телевизор и замер. В дверь снова постучали. Три мерных, тяжелых удара.
На пороге никого не было. Только на коврике лежали две старинные медные монеты, которые всё еще вибрировали. А из глубины сада, со стороны леса, донесся её голос, ставший теперь многоголосым хором:
— Я пришла отдать долг... Впустишь?
Я посмотрел на забор. Ремонтная бригада еще не приехала, и дыра в ограде в сумерках казалась распахнутой пастью, ждущей свою добычу.