Российская империя знала лишь одно время, когда аристократ мог добровольно примерить шутовской колпак — мрачную эпоху Анны Иоанновны с ее «Ледяным домом». С тех пор подобное считалось немыслимым. Однако ровно 163 года назад, 7 июля 1863 года, в семье полицейского пристава Тверской части Леонида Дурова раздался крик новорожденного. Мальчика, появившегося на свет в благонравной дворянской семье, назвали Владимиром. Никто тогда не мог предположить, что этот дворянин не просто свяжет свою кровь с опилками цирковой арены, но и превратит само искусство клоунады в изящное орудие для дрессуры чиновников всех мастей.
Из кадетов в комедианты
Детство Владимира оборвалось рано и жестоко. Ему было всего пять лет, когда умерла мать. Отец, не выдержав удара, сорвался в алкогольное пике и сгорел от водки спустя год. Сироту, вместе с родившимся чуть больше года спустя младшим братом Анатолием, забрал к себе крестный — московский адвокат Николай Захаров. Суровый опекун презирал балаган и имел на будущее мальчиков железобетонные виды, чеканя свои принципы безжалостными формулировками:
Жизнь клоуна бесполезна. Надлежит быть сыном своей родины, быть её деятелем и приносить ей посильную пользу. Клоун же — тунеядец, живущий тем, что он умеет казаться более глупым, чем есть на самом деле.
По воле крестного Владимира заперли в казармах Московского кадетского корпуса. Но муштра вызывала у подростка лишь отторжение. К четырнадцати годам он спланировал свой побег из системы самым театральным образом: на экзамен по Закону Божьему кадет Дуров вошел на руках. Руководство корпуса не оценило акробатики, и юноша вылетел на улицу с идиотской, но юридически опасной формулировкой:
За дерзкое поведение во время экзамена Закона Божьего в присутствии царских портретов.
Теоретически, променад вверх ногами перед ликом монарха мог потянуть на уголовное оскорбление величества, но Дурову повезло отделаться лишь отчислением.
Железные челюсти и роковая трёшка
Так началась его цирковая Одиссея. Разорвав кабальные отношения с антрепренером Ринальдо в Твери, нищий и голодный Владимир сбежал в Клин. Ему отчаянно требовались деньги, а для выступления — разрешение местного полицейского надзирателя. Страж порядка с сомнением оглядывал щуплого комедианта, пока тот не продемонстрировал номер «Сила зубов, или Железные челюсти» — Дуров намертво вцепился зубами в тяжелый, обитый сукном конторский стол и оторвал его от земли.
Полицейский сдался. Внезапно выяснилось, что они оба — бывшие воспитанники Московского кадетского корпуса. О причинах своего отчисления Дуров тактично умолчал, зато деловой хваткой блеснул сразу: потребовал выплатить весь гонорар еще в антракте, перед началом третьего отделения. На городских афишах кричала надпись:
Первый русский оригинальный соло-клоун Дуров выступит как рассказчик и звукоподражатель.
Выйдя к публике, он выдал историю, моментально влюбившую в него зал:
Я хочу поведать о том, что со мною произошло в вашем милом городе… Иду я берегом пруда, смотрю, собралась большая толпа. Спрашиваю: "Что делаете, ребята?” — "Да вот стряслось у нас несчастье. Полицейский надзиратель утонул, уже два часа вытащить не можем…” А я говорю им: "Вот вам верный совет. Покажите ему трёхрублевку, он сам за ней из воды выскочит!”
Остановка поезда анархистами и звонок Котовского
Годы шли, и дерзость Дурова приобретала политический окрас. В 1907 году столичный журнал «Обозрение театров» констатировал: петербургская полиция выбивает из театральных антрепренеров расписки, жестко запрещающие артистам касаться на арене злободневных тем. Но до южного Кишинева цензурные тиски еще не дошли. Приехав туда на гастроли, Дуров узнал главную городскую сплетню: местная звезда сыска, пристав второго участка Константин Хаджи-Коли, сбился с ног в попытках поймать неуловимого «народного мстителя» Григория Котовского.
Дуров мгновенно перекроил свой фирменный номер «Железная дорога». Теперь публика смотрела миниатюру «Остановка поезда анархистами». Из игрушечных вагончиков в панике разбегались пассажиры, чьи роли исполняли животные: барсук играл суетливого исправника, свинья воплощала неповоротливого чиновника, а куры кудахтали в образе обывателей. Но главным аккордом были торчащие из последнего вагона сапоги. Когда Дурова спрашивали, кому они принадлежат, клоун торжественно объявлял:
Это сапоги пристава второго участка Хаджи-Коли — он их потерял, гоняясь за неуловимым Котовским.
Зал грохнул, но шутка едва не стоила артисту свободы. В толпе зрителей сидел сам взбешенный Хаджи-Коли. Полицейский немедленно ворвался в контору директора цирка Каламанди, требуя стереть распоясавшегося клоуна в лагерную пыль. Но ирония судьбы заключалась в том, что в тот же вечер под куполом цирка находился и сам Григорий Котовский. Увидев назревающую расправу, бандит шагнул к ближайшему телефонному аппарату.
В кабинете директора Каламанди, где над головой Дурова уже занесли административный топор, резко зазвонил телефон. На другом конце провода раздался спокойный голос:
Позовите к аппарату господина пристава. Господин пристав? Говорит Котовский. Прошу не преследовать Дурова за шутку. Иначе я буду действовать…
После этого звонка кишиневская полиция начала сдувать с комедианта пылинки.
Пролетарская солидарность крысы Финьки
Революция разрушила старый мир, но Дуров умел дрессировать власть при любом режиме. В сентябре 1919 года над делом всей его жизни — «Уголком Дурова» — нависла угроза реквизиции. Чтобы спасти зверей от голода и конфискации, Владимир Леонидович отправился на прием к наркому просвещения Анатолию Луначарскому. Предварительно клоун провел блестящую разведку: выяснил, что всемогущий наркомпрос до обморока боится крыс и мышей.
В карман пиджака Дуров посадил свою любимицу — крысу Финьку. В самый разгар напряженных переговоров о судьбе животных, Финька выскочила из укрытия, подбежала к Луначарскому и, замерев на задних лапах, сложила передние в молитвенном жесте. Нарком побледнел и сорвался на крик:
Уберите! Уберите немедленно!
Но Дуров, сохраняя каменное выражение лица, пустил в ход классовую демагогию:
Не могу, Анатолий Васильевич! Это же пролетарий цирковой арены за своих товарищей просит… Солидарность!
Крыть такие аргументы было нечем. Вскоре Луначарский подписал бумагу, ставшую для Дурова абсолютной броней:
Настоящим удостоверяю, что коллекция животных, собранная В. Л. Дуровым, не подлежит ни реквизиции, ни разбору. Все лица, нарушившие настоящее моё распоряжение, будут немедленно преданы Революционному суду.
Два брата, и оба Каины
Вся эта бурная жизнь протекала на фоне тяжелейшего внутреннего конфликта с собственным братом. Анатолий Дуров, влюбленный в манеж не меньше Владимира, со временем превратился в его злейшего конкурента. Известный фельетонист Влас Дорошевич описал их вражду безжалостно точно:
Анатолий и Владимир хотят во что бы то ни стало уничтожить друг друга. Два брата, и оба Каины.
И хотя они носили схожее амплуа, их пути разошлись радикально. За год до своей смерти Анатолий читал глубокие лекции «О смехе и о жрецах смеха», препарируя природу комического. Владимир же погрузился в работу со зверями настолько, что фактически с нуля создал новую науку — зоопсихологию. Школа дрессуры Владимира Дурова стала для мирового цирка тем же, чем система Станиславского — для драматического театра. Базой. Основой. Фундаментом, который заложил человек, умевший укрощать не только диких зверей, но и не менее опасных людей, облаченных властью.