– Лен, ну я же брат. Ты мне не доверяешь, что ли?
Лена тогда молчала секунд десять. Смотрела на Костю и думала: вот он сидит напротив, тридцать четыре года, а глаза такие же, как в детстве, когда просил у мамы деньги на кино и заранее знал, что не откажут. Она и тогда не могла ему отказать. И сейчас чувствовала, как это самое «не могу» поднимается откуда-то из живота и уже лезет в горло.
– Не в доверии дело, – сказала она наконец. – Объясни мне нормально: почему тебе самому не дают?
– Ну я же говорил. У меня была просрочка два года назад, из-за той истории с работой. Помнишь? Меня тогда сократили, я три месяца не платил. Сейчас всё нормально, работаю, но банк смотрит на историю. Говорят — нужен поручитель с чистой историей. Просто подписать бумагу, Лен. Всё.
Лена посмотрела на его руки. Он держал телефон и не выпускал его ни на секунду — листал что-то, пока говорил, потом убрал в карман, потом снова достал. Нервничал. Или просто такая привычка — она уже не понимала.
– Сколько кредит?
– Восемьсот пятьдесят тысяч.
– Костя.
– Лена, это машина. Я нашёл хорошую, трёхлетнюю, почти без пробега. Мне она нужна для работы, я тебе объяснял. Новый маршрут, новый клиент, без машины никак. Платёж — двадцать две тысячи в месяц. Я спокойно вытягиваю.
Лена встала, подошла к окну. За стеклом был обычный декабрь — серый, мокрый, с жёлтыми огнями фонарей на асфальте. Она стояла и думала о том, что её собственная зарплата — сорок восемь тысяч. Что у неё ребёнок, восемь лет, и бывший муж, который платит алименты нерегулярно. Что у неё есть своя квартира — единственное, что она честно заработала и выплатила сама.
– Если ты не будешь платить, – сказала она, не оборачиваясь, – это мой долг. Ты понимаешь?
– Я буду платить.
– Костя. Я спрашиваю: ты понимаешь, что юридически — это мой долг?
– Понимаю. Но я буду платить, Лена. Я же не пропаду.
Она обернулась и посмотрела на него долго. Брат. Одна мать, один отец, одно детство. Он всегда был таким — обаятельным, немного безответственным, но своим. Она столько раз вытаскивала его из разных историй — то с деньгами, то с квартирой, то когда он развёлся и месяц жил у неё на диване. Она всегда думала: ну это же Костя. Свой.
– Хорошо, – сказала она. – Но я хочу видеть договор. И хочу, чтобы ты мне присылал квитанции каждый месяц. Договорились?
– Договорились, сестрёнка. – Он улыбнулся так, как умел только он — широко, немного виновато, и от этого совсем не похоже на ложь.
Они поехали в банк в пятницу. Подписали всё. Лена читала каждую страницу, Костя ёрзал рядом и говорил «ну ты уже читала это», а она не отвечала и читала дальше. Потом расписалась. Потом вышли на улицу, и Костя сказал «я угощаю» и купил ей кофе в бумажном стакане прямо у входа в банк. Они стояли на морозе, пили кофе, и он рассказывал про эту машину — серая, дизель, расход семь литров, мягкая подвеска, он уже посмотрел её два раза и она просто отличная.
Лена слушала и думала: вот так оно и бывает. Берёшь и подписываешь, потому что свой. Потому что не можешь иначе.
Машину он купил через неделю. Прислал фотографию — стоит рядом, довольный, рука на крыше. «Спасибо, Лен. Ты лучшая». Она ответила смайликом и убрала телефон.
Первый платёж прошёл в январе — Костя прислал скриншот квитанции сам, без напоминания. Лена выдохнула. Второй — в феврале, тоже вовремя. В марте она уже почти перестала думать об этом. Ну подписала. Ну и что. Он платит, всё нормально.
В апреле квитанции не было.
Она написала ему пятого числа: «Костя, прислал квитанцию?» Он ответил через час: «Да-да, всё оплатил, сейчас пришлю». Не прислал. Она написала снова восьмого. Он прочитал и не ответил.
Лена позвонила.
Телефон был включён, но Костя не брал трубку. Раз, два, три. На четвёртый раз она написала: «Костя, мне нужно поговорить, это важно». Прочитал. Молчание.
Она попыталась убедить себя, что он просто занят. Что у него что-то случилось на работе. Что он перезвонит вечером. Но что-то в этом молчании было другое — не то, что бывает, когда человек просто не успевает ответить. Что-то холодное.
Двенадцатого апреля ей позвонили из банка.
– Здравствуйте, Елена Сергеевна. Это служба взыскания. У вас по договору поручительства образовалась просрочка платежа. Основной заёмщик не внёс оплату в установленный срок. Как поручитель вы несёте солидарную ответственность...
Лена слушала и чувствовала, как комната вокруг неё как будто замедляется.
– Подождите. Сколько просрочка?
– Тридцать дней. Следующий платёж также не поступил. Итого задолженность — сорок четыре тысячи рублей плюс пени.
– Я... хорошо. Я разберусь.
Она положила трубку и набрала Костю. Недоступен. Набрала ещё раз. Недоступен. Написала сообщение: «Мне звонили из банка. Позвони немедленно». Один серый галочка. Не прочитал. Или уже не мог прочитать.
Лена поехала к нему домой вечером того же дня. Костя жил в съёмной квартире в соседнем районе — она знала адрес, бывала там пару раз. Позвонила в домофон. Тишина. Позвонила снова. Из домофона ответил незнакомый мужской голос:
– Кто там?
– Я к Константину Морозову. Он здесь живёт.
– Морозов? Он съехал. Где-то в начале апреля. Я новый жилец.
Лена стояла у подъезда и смотрела на кнопку домофона. Начало апреля. То есть за несколько дней до того, как перестал отвечать на звонки. За несколько дней до просрочки в банке.
Это не было случайностью.
Она не спала в ту ночь почти совсем. Лежала и перебирала в голове всё, что знала про брата за последние полгода. Как он просил подписать кредит — спокойно, уверенно, с этой своей улыбкой. Как говорил про работу и нового клиента. Как платил два месяца — точно в срок, точно как человек, который хочет, чтобы ему доверяли. А потом исчез.
Лена подумала про эти два платежа. Двадцать две тысячи, дважды. Сорок четыре тысячи — именно столько нужно, чтобы усыпить бдительность поручителя. Чтобы она расслабилась и решила, что всё хорошо.
Она достала телефон и написала Насте — подруге, с которой дружила лет с двенадцати. Настя работала в юридической конторе, не адвокатом, но знала про такие вещи больше, чем Лена.
«Настя, мне нужна помощь. Срочно».
Настя приехала на следующий день после работы. Лена рассказала всё — от начала, от того декабрьского разговора на кухне. Настя слушала молча, иногда кивала, один раз сказала «понятно», и в этом «понятно» было столько всего, что Лена почувствовала, как у неё начинают дрожать руки.
– Значит, так, – сказала Настя, когда Лена закончила. – Первое: ты поручитель, и банку всё равно, куда делся основной заёмщик. Они будут взыскивать с тебя. Это закон, с ним не поспоришь.
– Сколько я должна?
– Смотри договор. Там вся сумма основного долга плюс проценты плюс пени. Если Костя больше не появится — это твой долг полностью. Восемьсот пятьдесят тысяч минус два его платежа, то есть примерно восемьсот с копейками.
Лена молчала.
– Второе, – продолжила Настя. – Машина. Она оформлена на Костю?
– Да. На него.
– И он исчез вместе с машиной. Это уже другая история. Теоретически, если банк не может получить долг, они могут обратить взыскание на залог. Машина — залог по кредиту?
– Да, в договоре было.
– Тогда банк будет искать машину. Но искать будут они, не ты. Твоя проблема другая: пока они ищут — долг висит на тебе. И растёт.
Лена встала и прошла к окну — к тому самому окну, у которого стояла в декабре, когда Костя убеждал её, что всё будет хорошо.
– Его можно найти? Юридически заставить платить?
– Можно попробовать. Если найдёшь — можешь подать на него в суд как поручитель, который понёс убытки. Но для этого нужно сначала самой заплатить банку, и только потом взыскивать с него. Это называется регрессный иск.
– То есть сначала я плачу восемьсот тысяч, а потом иду в суд?
– В упрощённом варианте — да.
Лена закрыла глаза. Восемьсот тысяч. Это была почти вся её квартира — в смысле, столько она выплачивала по ипотеке четыре года. Это была её дочь, школа, кружки, все планы на следующие два года.
– Настя, – сказала она тихо. – Он же знал, что я не смогу найти такую сумму.
– Лена, – Настя говорила мягко, но прямо, – я думаю, что да. Знал.
Следующие две недели Лена жила в каком-то раздвоенном состоянии. Снаружи — всё обычно: работа, дочка Соня, школа, продукты, ужин. Внутри — постоянный тихий гул, как будто где-то в голове работает что-то, что не выключается.
Она звонила Косте каждый день. Он оставался недоступен. Она написала его бывшей жене Кире — они были в нейтральных отношениях после развода, иногда переписывались по поводу их общей знакомой. Кира ответила коротко: «Я его не видела с февраля. Мы не общаемся». Лена написала его другу Димке, с которым Костя дружил со студенчества. Димка ответил через день: «Да, он звонил как-то в марте, говорил, что уезжает. Куда — не сказал. Думал, в командировку».
Уезжает. В марте. За месяц до того, как всё это началось.
Лена попросила Настю проверить, что можно узнать официально. Настя через знакомых выяснила: Костя был зарегистрирован по старому адресу у матери — у их общей матери Галины Ивановны, которая жила в другом городе и которой Лена пока ничего не говорила. Его новый адрес нигде не фигурировал. Трудовой договор с той компанией, где он якобы работал, был расторгнут в феврале — Настя это узнала случайно, через один из официальных реестров.
Февраль. Он уволился в феврале. И не сказал ей.
Лена сидела с этим знанием и пыталась собрать картину. Декабрь — просит подписать кредит. Январь, февраль — платит, всё чисто. Февраль — тихо увольняется. Март — говорит Димке, что уезжает. Апрель — съезжает с квартиры. Апрель — перестаёт отвечать. И всё это время машина уже куплена, уже числится в залоге у банка, и на Лене висит восемьсот с лишним тысяч рублей чужого долга.
Она позвонила маме.
– Лена, что случилось? – Галина Ивановна сразу почувствовала — мать всегда чувствует по голосу.
– Мама, когда ты последний раз разговаривала с Костей?
Пауза.
– В марте. Он звонил поздравить с днём рождения. Говорил, что всё хорошо, что много работает. А что?
– Мама, он тебе ничего не рассказывал? Про кредит, про машину?
– Нет. Лена, что происходит?
Лена не знала, как говорить об этом. Ей было сорок лет, и она впервые в жизни не знала, как сказать матери о том, что её сын — это её брат — сделал что-то, для чего у неё пока даже слова не было. Не «кинул». Не «обманул». Что-то большее. Что-то, что меняет то, как она понимала их всех.
– Мама, у него был кредит. Я была поручителем. Он перестал платить и исчез.
Молчание было долгим.
– Исчез — это как? – спросила мать наконец, и в её голосе было то, что Лена узнала: не тревога, нет. Что-то старше тревоги. Что-то похожее на то, что она уже знала.
– Телефон недоступен. С квартиры съехал. На работе уволился ещё в феврале.
– Лена...
– Что, мама?
Снова пауза. Галина Ивановна что-то делала — то ли ходила по комнате, то ли садилась. Потом сказала тихо и очень ровно:
– Это не первый раз.
Лена почувствовала, как что-то в ней остановилось.
– Что — не первый раз?
– Лена, мне очень стыдно, что я тебе это не говорила. Я думала — он исправился. Я так хотела думать. Три года назад он взял у тёти Раи деньги в долг. Сорок тысяч. Сказал — на три месяца, отдаст. Она ждала год. Потом мне звонила и плакала.
– Мама. Почему ты мне не сказала?
– Потому что он попросил не говорить. Потому что он обещал отдать. Потому что я думала — это один раз, он был в трудной ситуации. – Голос матери был ровным, но в этой ровности было столько усилий, что Лена слышала каждое из них.
– Тётя Рая получила свои деньги?
– Нет.
Лена сидела на кухне в полной тишине. Соня спала. За окном была обычная апрельская ночь. И Лена думала о том, что где-то существует Костя — её брат, с которым они росли в одном доме, которому она верила, которому дала подписать кредит на восемьсот пятьдесят тысяч рублей, — и этот Костя заранее знал, что не будет платить. Может быть, с самого начала знал.
Может быть, именно поэтому он так спокойно пил кофе у входа в банк и улыбался.
Утром Лена позвонила на работу и взяла отгул. Первый раз за два года. Она сидела за столом с листком бумаги и считала. Её зарплата — сорок восемь тысяч. Алименты от Андрея приходят нерегулярно, в среднем десять тысяч в месяц. Квартплата, продукты, Сонина школа и кружок по рисованию — это около тридцати тысяч. Остаток — примерно двадцать восемь тысяч в месяц в хорошем месяце.
Банку нужно платить двадцать две тысячи. Плюс уже накопившиеся пени — около шести тысяч. Итого двадцать восемь тысяч в месяц только на чужой кредит, если она хочет хотя бы остановить рост долга.
У неё оставалось ноль.
Она позвонила в банк и попросила соединить с отделом, который занимается реструктуризацией. Сидела на удержании семь минут, слушала музыку, смотрела в окно. Потом ей ответили, и она объяснила ситуацию — спокойно, без лишних слов. Основной заёмщик исчез, я поручитель, хочу обсудить варианты.
Ей объяснили варианты. Варианты были: платить по графику или платить с штрафами. Реструктуризация для поручителя возможна, но требует заявления и рассмотрения — от двух до четырёх недель. Пока идёт рассмотрение, долг продолжает расти.
Лена записала всё на листок. Поблагодарила и положила трубку.
Потом достала другой листок и написала: «Что я могу сделать». Три пункта. Первый — платить самой и потом через суд взыскивать с Кости. Второй — найти Костю до того, как долг вырастет критически. Третий — найти машину, потому что машина — залог, и если банк найдёт залог, это изменит ситуацию.
Она долго смотрела на эти три пункта. Потом дописала четвёртый: «Понять, как это вообще стало возможным».
Это был самый важный пункт. И самый трудный.
Настя пришла снова в субботу. Принесла с собой папку — она умела вот так: прийти с конкретными бумагами и конкретными словами, без лишней жалости, которая не помогает.
– Слушай, я нашла кое-что, – сказала она, открывая папку. – Ты знала, что у Кости была ещё одна просрочка? Не та, что он тебе рассказал, про сокращение. Ещё одна, раньше.
– Нет.
– Пять лет назад. Потребительский кредит, небольшой, восемьдесят тысяч. Он его не погасил вообще. Банк передал долг коллекторам, потом был суд, потом исполнительное производство. Он выплатил в итоге — по исполнительному листу, принудительно. Но это в его кредитной истории есть.
– И банк, где мы подписывали, это видел.
– Видел. Именно поэтому ему нужен был поручитель с чистой историей. Без поручителя ему бы просто не дали.
Лена слушала и думала о том, как Костя объяснял ей ту старую просрочку. «Из-за сокращения». «Три месяца не платил». Так уверенно, так спокойно. А на самом деле — суд, приставы, принудительное взыскание. Он рассказал ей ровно столько, сколько нужно для того, чтобы она всё равно согласилась.
– Настя, я хочу его найти. Не для суда пока. Просто поговорить. Может, это всё объясняется как-то иначе.
Настя посмотрела на неё долго.
– Лена. Я скажу тебе, как подруга. Человек, который уволился в феврале и не сказал тебе. Который в марте сказал другу, что уезжает. Который в апреле съехал с квартиры. Который не берёт трубку с тех пор, как пропустил первый платёж. – Она сделала паузу. – Этот человек не пропал случайно.
– Я понимаю.
– Ты понимаешь головой. Но ты всё ещё ищешь объяснение, которое сделает его не таким, какой он есть.
Лена не ответила. Потому что Настя была права, и это было именно то, что она сейчас не могла принять, хотя уже знала, что придётся.
Где-то есть её брат. Где-то — машина, купленная на её поручительство. Где-то — долг, который с каждым днём становится чуть больше.
И ещё где-то — разговор, который она начала прокручивать снова и снова. Декабрь, его слова: «Я же не пропаду». Она тогда переспросила: «Ты понимаешь, что это мой долг?» Он сказал: «Понимаю».
Значит — знал. Значит — понимал именно это.
Она нашла его через три недели. Не сама — через Димку, который неожиданно вышел на связь и написал: «Лена, он мне позвонил. Сказал, что у него всё нормально, он в другом городе, просто решил начать с нуля. Я ему сказал, что ты ищешь. Он ничего не ответил и положил трубку».
Другой город. Начать с нуля.
Значит, это не был кризис и не была паника. Это был план.
Лена написала Димке: «Ты можешь попросить его позвонить мне? Только один раз. Просто поговорить». Димка написал, что попробует. Через два дня телефон Лены зазвонил с незнакомого номера.
Она взяла сразу.
– Лена, – сказал Костя. Голос был ровным. Не виноватым, не испуганным. Просто ровным.
– Костя. – Она тоже говорила ровно. Она готовилась к этому разговору несколько дней. – Ты понимаешь, что происходит?
– Понимаю. Я не могу сейчас платить.
– Ты не можешь или не хочешь?
Пауза.
– Лена, у меня сейчас сложная ситуация. Я всё отдам, но не сразу.
– Когда ты уволился?
– Что?
– В феврале ты расторг трудовой договор. Это было до того, как ты пропустил первый платёж. Когда ты понял, что не будешь платить?
Молчание было другим — не растерянным, нет. Просто он ждал, куда она пойдёт дальше.
– Костя, я задаю тебе прямой вопрос. Ты собирался платить этот кредит, когда просил меня подписать?
– Лена...
– Да или нет.
Снова пауза. Долгая. И в этой паузе был ответ — не тот, который он скажет вслух, а настоящий.
– Я думал, что смогу, – сказал он наконец.
– Но ты уволился через месяц после того, как получил машину.
– Там были обстоятельства.
– Какие?
– Сложные. Лена, я понимаю, что ты злишься. Я понимаю, что это нечестно по отношению к тебе. Но сейчас я ничего не могу сделать.
Лена стояла у окна — снова у того же окна — и смотрела на улицу. Апрель уже был настоящий, зелёный, с первыми листьями. Она думала о том, что он сейчас скажет «нечестно» и что это слово звучит так, будто речь идёт о чём-то маленьком. О том, что он занял и не вернул стольник. Не о восьмистах тысячах.
– Где машина? – спросила она.
– Что?
– Машина. Где она сейчас?
Пауза.
– Со мной.
– Ты понимаешь, что она в залоге? Что банк имеет право её забрать?
– Понимаю.
– И ты всё равно её взял с собой.
Он не ответил. Лена слушала тишину в трубке и думала: вот оно. Вот это и есть он — не тот, который пил кофе у банка и улыбался, не тот, который в детстве брал её ластик и никогда не возвращал, а потом смотрел такими глазами, что она сама предлагала ему ещё один. А этот. Который взял машину в залоге, уехал в другой город и говорит «нечестно».
– Я подам регрессный иск, – сказала она. – Как только начну платить за тебя — подам в суд. Ты это понимаешь?
– Да.
– И я сообщу в банк, где машина. Они могут её разыскивать, это их право как залогодержателя.
– Лена...
– Что?
– Не надо про машину. Это мой способ... это единственное, что у меня есть.
– Костя, – сказала она тихо, но очень твёрдо. – У тебя нет машины. У тебя есть залоговое имущество банка, за которое я поручилась. Это не твоё. Это никогда не было твоим — так написано в договоре, который ты сам подписал.
Он молчал.
– Я тебе перезвоню, – сказал он наконец. – Мне нужно подумать.
– Хорошо. У тебя есть неделя.
Она положила трубку и долго стояла у окна. Потом достала телефон и написала Насте одно слово: «Говорила».
Настя ответила через минуту: «Что он сказал?»
Лена написала: «Что подумает. Но важно не это». И добавила: «Он спросил, не надо ли про машину. Значит, он её не продал».
Настя написала: «Ты понимаешь, что это важно?»
«Понимаю», – написала Лена.
Она понимала. Машина была там, где был Костя. И Костя позвонил. И значит, что-то ещё можно было сделать — не простить, нет, она не знала, сможет ли вообще. Но сделать.
Вопрос был только в том, что именно Костя собирается «подумать». И насколько его неделя совпадает с тем, что она сама уже начала делать.
Она не сидела и не ждала. Она никогда так не умела.
На следующий день после разговора с Костей она написала заявление в банк — на реструктуризацию, с приложением документов о том, что основной заёмщик фактически скрылся, и с указанием номера телефона, с которого он звонил Димке. Настя помогла составить текст так, чтобы он был юридически грамотным. Через две недели банк должен был дать ответ.
Параллельно она написала тёте Рае. Не чтобы обсуждать Костю — просто написала, что знает про долг, и что ей жаль, что она узнала только сейчас. Тётя Рая ответила длинным сообщением, в котором было много всего — и обида, и усталость, и то, что она давно уже не ждёт. В конце написала: «Лена, ты не виновата. Ты хорошая».
Лена перечитала это дважды. Потом убрала телефон.
«Ты хорошая» — это было, наверное, правдой. Но именно потому, что она была хорошей, её сейчас и была ситуация с восьмьюстами тысячами.
Соня вечером спросила, почему мама такая тихая. Лена сказала — устала на работе. Соня поверила, потому что восемь лет, и потому что мама всегда честная, и значит, если говорит «устала», то так и есть. Лена смотрела на дочь и думала: вот ради чего. Не ради принципов и не ради справедливости. Ради того, чтобы у Сони было всё как было — школа, кружок, квартира, нормальная жизнь.
Костя позвонил не через неделю — через пять дней. Снова с незнакомого номера. Лена взяла сразу.
– Я нашёл работу, – сказал он. – Здесь, в этом городе. Я могу платить, но меньше — тысяч двенадцать в месяц. Остальное — нет. Это всё, что я могу.
– Это половина платежа.
– Я понимаю.
– Костя, ты понимаешь, что пока ты платишь двенадцать, долг всё равно растёт? Потому что платёж двадцать две тысячи, и разницу банк записывает как просрочку?
– Понимаю. Но у меня нет больше.
Лена молчала секунду. Потом сказала:
– Хорошо. Двенадцать тысяч. Ты будешь присылать мне перевод напрямую, а я сама буду вносить на счёт — вместе со своей частью. Договорились?
– Ты будешь доплачивать?
– Да. Потому что мне нужно остановить рост долга. Это моя проблема теперь тоже, ты сам её сделал моей.
Снова пауза. Потом он сказал тихо:
– Лена, я...
– Не надо, – перебила она. – Просто присылай деньги. Каждый месяц, пятого числа. Если не придут — я подаю документы на розыск залогового имущества. Ты понял?
– Понял.
Она положила трубку.
Её руки не дрожали. Она была удивительно спокойна — тем холодным спокойствием, которое приходит, когда уже не ждёшь ничего хорошего, но знаешь, что именно будешь делать.
Настя потом скажет, что это было правильное решение — брать с него хоть что-то, фиксировать его участие, сохранять контакт. Что это важно для суда, если дойдёт. Лена кивнёт и скажет, что понимает.
Но настоящая причина была другая. Она хотела, чтобы он каждый месяц, пятого числа, делал перевод и помнил. Помнил, что она знает. Что она не забыла. Что она не та сестра, которая простит и замолчит.
Первый перевод от Кости пришёл четвёртого мая. Двенадцать тысяч рублей. Без комментария.
Лена добавила свои десять тысяч и внесла на счёт. Двадцать две тысячи — ровно по графику.
Она сохранила квитанцию. Это была первая квитанция с её стороны.
Их будет ещё много. И каждый раз, когда она будет её сохранять, она будет думать об одном: о том, как он стоял у банка с кофе в руках и говорил про мягкую подвеску и расход семь литров на сотню. И улыбался.
Она больше не злилась на эту улыбку. Она просто запомнила её.
Прошло два месяца. Схема работала — криво, с постоянным напряжением, но работала. Костя присылал двенадцать, Лена добавляла своё, платёж закрывался. Долг не рос — уже хорошо. Пени постепенно выплачивались.
А потом Димка написал ей кое-что.
Написал поздно вечером, коротко: «Лена, я не знаю, нужно ли тебе это знать. Но Костя не один. Он с кем-то живёт там. И эта женщина, кажется, не в курсе его ситуации».
Лена перечитала это три раза.
Женщина. Не в курсе.
Она положила телефон на стол. Соня уже спала. В квартире была тишина, и в этой тишине Лена сидела и думала о том, что история, которую она считала понятной, — брат взял кредит и исчез, — может быть совсем другой историей. С другим центром. С другим смыслом.
И о том, что, возможно, она знает ещё не всё.
Есть кое-что, о чём Лена пока не догадывается. Что-то, что Костя сказал Димке в том самом мартовском звонке — не про работу и не про отъезд. Что-то, что Димка пока не решился передать. Что-то, что меняет вопрос: не «как брат мог так поступить», а «почему именно так и именно сейчас». Продолжение в следующей части.