После публикации заметки о латышах-разведчиках, погибших в годы Первой Мировой войны за Веру, Царя и Отечество, у меня спросили, а сохранились ли их могилы? По большей части, увы, нет. Но всё же они есть! Как минимум, одно захоронение не только известно, но и обозначено и благоустроено. При этом мы даже знаем, в каких условиях содержались пойманные разведчики, через что они прошли перед гибелью.
В латвийском городе Тукумс (Tukums), который в годы Первой Мировой войны именовался Туккумом (Tuckum), возле Лесного кладбища (Meža kapi) 19 мая 1940 года был открыт гранитный памятник Стрелок (Strēlnieks), созданный по проекту скульптора Карла Земдеги (Kārlis Zemdega, 1894-1963). Несмотря на то, что это фигура солдата, памятник был установлен на могилах, где были похоронены преимущественно гражданские лица. Точно не известно, сколько именно похоронено там людей. Дело в том, что захоронение сборное, из мест первичного захоронения кого-то родные перезахоронили на семейных участках. Считается, что на улице Мелнэзэра (Melnezera iela) покоятся от 45 до 59 человек. Из них 8 (половина неизвестны по именам) российских воинов, включая латышских стрелков, и 10 (все известны) солдат латвийской армии. Все остальные (от 27 до 41) – гражданские, расстрелянные кайзеровскими оккупантами в 1916 году по обвинению в работе на русскую разведку. Среди них были женщины и даже 13-летний ребёнок. Известны имена 27 из них.
Да, кстати, два латышских стрелка, похороненных там, тоже были разведчиками из 4-го Видземского латышского стрелкового полка, посланными в тыл к немцам: Пётр Фрейман (Pēteris Freimanis) и Ян Старк (Jānis Stārķis).
Число казнённых в Туккуме германскими оккупантами – полсотни человек – находит подтверждение от, можно сказать, очевидца в неожиданном источнике из российской прессы. 4 июля 1917 года в газете «Армия и флот свободной России» вышла статья «Письма с фронта», в которой военный корреспондент, назвавший себя латышским стрелком, передал рассказ беженца, сумевшего из занятой германскими войсками Курляндии прорваться через линию фронта к русским войскам.
Статья даёт красочное описание того, через что пришлось пройти перед расстрелом русским разведчикам, включая латышей, которые были схвачены кайзеровской контр-разведкой. Ну, или люди, просто обвинённые в работе на разведку, чтобы улучшить «показатели раскрываемости». Самое важное, в статье упоминается имя ещё одного гражданского, казнённого в Туккуме: это Дмитрий Никоноров из Псковской губернии. Привожу статью целиком в старой орфографии.
Письма съ фронта.
(Отъ нашего военнаго корреспондента).
Недавно пробрался въ Ригу бѣженецъ изъ Курляндіи, пережившій много страданій и горя, просидѣвшій нѣсколько мѣсяцевъ въ мѣстныхъ нѣмецкихъ тюрьмахъ. Его безхитростные разсказы даютъ яркую картину тюремнаго режима Курляндіи, до сихъ поръ тщательно скрываемаго отъ насъ нѣмцами.
Вотъ, напримѣръ, какъ проходитъ жизнь въ Митавской городской тюрьмѣ. Камеры находятся рядомъ, тѣсно прижаты другъ къ другу. Всѣ окна выходятъ на тюремный дворъ, можно было бы свободно переговариваться черезъ окна, если бы не дьявольская изобрѣтательность. Во первыхъ, не знаешь, кто рядомъ сидитъ: такой же страдалецъ, какъ и ты самъ, или германскій шпіонъ. А наверху, надъ камерами квартира сыскного агента, до него ясно доноситься даже малѣйшій шопотъ, сидитъ онъ у окна цѣлыми днями и записываетъ. Всюду ищутъ германцы шпіонство и предательство, потому что сами они удѣляютъ слишкомъ много вниманіи контръразвѣдкѣ.
Въ тюрьмѣ представители всѣхъ націонаціональностей: русскіе, латыши, поляки, литовцы... есть даже французы и англичане. Большинство сидитъ за побѣгъ изъ плѣна, за отказъ работать на германскую оборону въ передовыхъ линіяхъ. Они отбываютъ наказаніе отъ семи дней до нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Здѣсь же сидятъ и германскіе солдаты. Окна ихъ камеръ закрываютъ щитами, устраивая своего рода темные карцеры, нѣмцы-солдаты иногда съ руганью вышибаютъ эти щиты.
Въ теплые лѣтніе вечера до заката солнца изъ всѣхъ камеръ несется пѣніе, слышится шумъ, напоминающій столпотовореніе вавилонское. Заключенные германцы горланятъ арія изъ популярнѣйшихъ вѣнскихъ оперетокъ, католики: поляки и литовцы – танутъ священные псалмы, русскіе плѣнники распѣваютъ любимыя народныя пѣсни. Иногда эта какофонія всѣмъ надоѣдаетъ, и тогда вся тюрьма, не сговариваясь, изъ всѣхъ оконъ устраиваетъ концерты на гребешкахъ, бумажныхъ дудкахъ и пищалкахъ.
Шумъ, пѣсня, смѣхъ далекимъ эхомъ разносится въ вечерней тишинѣ. Въ воздухѣ сплошной гулъ сотенъ голосовъ. Люди на минуту забыли великое горе свое и несчастіе, плѣнъ и предстоящій жестокій и несправедливый судъ, а можетъ быть и разстрѣлъ, позорную смерть вдали отъ своихъ среди злобныхъ враговъ. Люди въ шумѣ и пѣсняхъ ищутъ забвенія...
Тише, призрачно спокойнѣе, въ заднемъ дворѣ громаднаго тюремнаго зданія. Туда брошены подозрѣваемые въ шніонажѣ латыши. Они изъ Россіи прорвались въ родную Курляндію къ своимъ оставленнымъ семьямъ, къ роднымъ очагамъ, но были схвачены нѣмцами, как шпiоны, однако, найти предосудительнаго у нихъ не могли. Отсюда тоже порою доносятся пѣсни, полныя печальной, безысходной тоски...
***
Въ Туккумской одиночной тюрьмѣ кормятъ три раза въ день. Завтракъ въ 6 час. утра, но, Боже, какой это завтракъ: кружка чернаго, отвратительнаго отвара и кусокъ прокисшаго картофельнаго хлѣба. Днемъ обѣдъ: миска какой-то жижи безъ хлѣба, вечеромъ тотъ же горькій кофе и кусочекъ хлѣба. Черную жижу только для виду, по очереди, называютъ кофе и супомъ: въ томъ, что подаютъ заключеннымъ нѣтъ даже запаха пищи... Заключенные голодаютъ, дезинтерія, цынга, тифъ свирѣпствуютъ въ тюрьмахъ. Въ первые годы хлѣба еще было достаточно въ Курляндіи, но теперь и этого нѣтъ, все отправляется въ Германію, гдѣ происходятъ все чаще и чаще голодные бунты.
Три раза въ день выпускаютъ насъ на дворъ, разсказываетъ заключенный, моемъ тарелки, запасаемся на весь день водой, чистимся и моемся сами. Плѣнныхъ выпускаютъ по нѣсколько человѣкъ сразу. Тоже и съ заключенными германцами: они могутъ и покурить, и поболтать. Подозрѣваемыхъ въ шпіонствѣ выпускаютъ на дворъ въ одиночку, да и то только въ видѣ исключенія и съ опаской. Для нихъ режимъ невыносимо жестокъ.
Бѣженецъ разсказываетъ, что при немъ въ тюрьмѣ испортился насосъ, долгое время послѣ этого и посуду, и лицо, и руки мыли въ общемъ грязномъ чанѣ, гдѣ была собрана дождевая вода. Санитарныя условія въ курляндскихъ тюрьмахъ ниже всякой критики: всѣ нечистоты валятся тутъ же, посреди двора, издавая невыносимый смрадъ...
***
Ночью все молчитъ... только въ этой жуткой тишинѣ чувствуется какая то странная таинственная жизнь. По временамъ слышатся странные вздохи и стоны, и снова опять могильная тишина... Но вотъ поднимается тихій стукъ, это перестукиваются между собой заключенные. Первый вопросъ къ новоприбывшему узнику: „Какія вѣсти изъ Россіи, много ли снарядовъ, хлѣба“. Неописуемая радость наполняетъ мрачныя камеры, переходя изъ конуры въ конуру быстрѣй телеграфа, когда заключенные страдальцы узнаютъ о нашемъ наступленіи, о томъ, что все готово для освобожденія истерзанной родины.
Оживаютъ мрачныя стѣны, все веселѣй и звончѣй разносится родная пѣсня по коридорамъ, по камерамъ... И только тюремщики и дежурные часовые въ недоумѣніи переглядываются, смутно предчувствуя грядущую бѣду.
Обитатели мѣняются довольно часто. Каждый день являются одинъ-два новыхъ гостя. Быстро узнаютъ заключенные послѣднія новости, передавая изъ устъ въ уста, часто идеализируютъ, пріукрашиваютъ новости. Мучительно хочется узникамъ страшной тюрьмы свободы и счастья въ родной странѣ.
Въ тюрьмѣ на каждомъ шагу встрѣчаются германскіе агенты и провокаторы. Нѣкоторые появляются въ германской формѣ, на погонахъ преобладаетъ цифра 43. Говорятъ они великолѣпно по латышски и по русски, владѣютъ вообще нѣсколькими языками и при томъ отлично. Они предлагаютъ прямо вступить заключеннымъ въ ряды германской контръ-развѣдки, обѣщая за это свободу, деньги и землю въ Курляндіи. Иногда шпіоны появляются въ штатскомъ, выдавая себя за мѣстныхъ жителей, подмазываются къ неопытнымъ узникамъ. Въ послѣднее время въ Туккумской тюрьмѣ навязывался ко всѣмъ германскій шпіонъ, – молодой человѣкъ, довольно красивый съ черными усами. Остальные товарищи по заключенію стараются обыкновенно новичковъ предупредить, но иногда нѣмецкимъ агентамъ удается соблазнить и обольстить наиболѣе неопытныхъ.
***
Часто надъ Туккумомъ летаютъ наши аэропланы, черезъ окна тюрьмы видны въ небѣ гризно желтые дымки шрапнельныхъ разрывовъ. Русскіе летчики довольно часто появляются надъ Митаво-Туккумской жел. дор. Порой доносится до стѣнъ тюрьмы сильная канонада и на слѣдующій день германцы разсказываютъ о новыхъ своихъ побѣдахъ. Но имъ мало кто вѣритъ...
Допрашиваютъ заключенныхъ съ особенной жестокостью. Пускаютъ въ ходъ и ласки, и угрозы, и побои. Во всѣхъ тюрьмахъ Курляндіи избиваютъ заключенныхъ ужасно. Членовредительство развито неимовѣрно. При этихъ жестокихъ допросахъ германцы интересуются, и дороговизной, и Путиловскимъ заводомъ, и революціей, настроеніемъ населенія и вопросами о мирѣ. Нѣтъ такого уголка нашей жизни, куда бы не заглянулъ зоркій взглядъ германскаго офицера.
Иногда въ тюрьму попадаютъ книжки, частью божественныя, частью романы. Заключенный даже читалъ старый альманахъ школьника. Эти драгоцѣнныя книжки передаютъ изъ камеры въ камеру, привязывая ихъ къ полотенцамъ. Курить въ тюрьмѣ не запрещаютъ, однако, деньги при входѣ отбираютъ и изрѣдка только, при самыхъ настойчивыхъ просьбахъ, выдаютъ по цѣлковому.
***
Еще ужаснѣе положеніе въ Митавской тюрьмѣ. Хлѣбъ даютъ въ ничтожномъ количествѣ и разъ въ день. Переговариваться нельзя. Подходить къ окнамъ запрещено подъ угрозой разстрѣла.
Въ Тальсинской тюрьмѣ жизнь болѣе сносна. Мыть посуду не надо; гулять выпускаютъ почти ежедневно, спать можно на матрацахъ. Въ камеры сажаютъ по нѣсколько человѣкъ. Жизнь куда веселѣе. При выходѣ изъ тюрьмы отдаютъ одежду и деньги, однако, долгое время агенты слѣдятъ за освобожденными.
По словамъ бѣжавшаго, въ Туккумской тюрьмѣ недавно разстрѣляно около 50 человѣкъ. Большинство погибшихъ – молодежь, есть, однако, старики и дѣти. Большая часть приговоровъ къ смертной казни, за попытку бѣгства къ русскимъ. У нѣкоторыхъ было найдено какое то холодное оружіе. Казнь производится съ тяжкими мученіями: приговоренныхъ, какъ скотъ, связываютъ по рукамъ и ногамъ веревками, взваливаютъ по 7-8 человѣкъ на телѣгу, вывозятъ днемъ за городъ. Разстрѣливаютъ по очереди. предварительно подводя къ громадному рву – мѣсто братской общей могилы. Стрѣляютъ почти въ упоръ. Приговоренные видятъ участь своихъ товарищей. Тутъ же на ихъ глазахъ закапываютъ трупы. Обыкновенно разстрѣливаютъ трое: двое палачей мѣтятъ въ грудь, а одинъ – въ голову.
Стѣны тюрьмы испещрены прощальными русскими и латышскими надписями тѣхъ, что были приговорены къ смертной казни:
„Здѣсь провели свои послѣднія минуты двое, осужденные нѣмцами на смерть 6 марта по старому стилю“.
Въ другомъ мѣстѣ двое русскихъ извѣщаютъ, что они будутъ разстрѣляны на разсвѣтѣ 8-го мая. Нѣкій Дмитрій Никоноровъ изъ Псковской губерніи прощается со своими родными и товарищами, проситъ передать имъ, что приговоренъ варварами къ разстрѣлу. Въ одной изъ камеръ имѣется краткая латышская надпись:
„Провелъ здѣсь 8 мѣсяцевъ, завтра разстрѣливаютъ меня вслѣдствіе провокаціи“.
Таковъ путь германской цивилизаціи, такъ они освобождаютъ Курляндію отъ „Russische Barbarei“. Въ богатѣйшей губерніи Россіи жители умираютъ съ голоду. Тѣ, что еще вчера кричали о „Lettische Revolution“ (Латышской революціи), тѣ покрыли всю страну могилами повѣшенныхъ и разстрѣлянныхъ жителей, женщинъ и дѣтей.
„Es lebe hoch Wilehelm-Mörder der II“.
Латышскій стрѣлокъ.
Дѣйствующая армія.