— Я вообще-то не приглашала вас, Галина Сергеевна.
Я стояла в дверях собственной квартиры и смотрела на женщину, которую не видела два года. Она была такой же, как всегда — в бежевом пальто, с аккуратно уложенными волосами и с тем выражением лица, будто делает мне одолжение одним своим появлением.
— Наташа, не будь невежливой. — Галина Сергеевна переступила порог, даже не дождавшись, пока я отойду в сторону. — У тебя день рождения. Я приехала поздравить.
— Два года не приезжали. Почему именно сегодня?
Она прошла в прихожую, огляделась. Я заметила, как её взгляд скользнул по детским ботинкам у стены — маленьким, синим, с липучками. Артёмкиным. Она остановилась на них чуть дольше, чем нужно, и я всё поняла ещё до того, как она открыла рот.
— Где дети?
Вот оно.
— У папы, — ответила я ровно. — Это его выходные.
— Понятно. — Она сняла пальто, повесила на крючок — мой крючок, в моей прихожей — и прошла на кухню. Я не двигалась с места. — Я хотела поговорить. По-человечески, без Андрея.
Андрей — это мой бывший муж. Её сын. Мы развелись восемнадцать месяцев назад, и за эти восемнадцать месяцев она ни разу не позвонила. Ни когда я переезжала с двумя детьми на съёмную квартиру. Ни когда Артёмка болел в январе и я три ночи не спала. Ни на прошлый мой день рождения. А теперь вот — пришла. По-человечески.
Я зашла на кухню.
Галина Сергеевна уже сидела за столом, как будто здесь жила.
— Чай будешь? — спросила я. Не потому что хотела угощать, а потому что надо было куда-то деть руки.
— Налей, — сказала она. И добавила: — Ты хорошо выглядишь. Для своих обстоятельств.
Я поставила чайник.
— Галина Сергеевна, у меня через час придут гости. Говорите, зачем приехали.
— Хорошо. — Она сложила руки на столе. — Андрей хочет забрать детей на летние каникулы полностью. Все три месяца. Мы думали, ты будешь против, но я решила поговорить с тобой сама. Объяснить, почему это правильно.
Три месяца. Я повторила это про себя. Три месяца — значит, всё лето. Значит, Маша не будет рядом на своё восьмилетие. Значит, я не увижу, как Артёмка идёт в первый класс, потому что первый класс начинается первого сентября, а каникулы заканчиваются тридцать первого августа.
— Нет, — сказала я.
Галина Сергеевна чуть наклонила голову.
— Наташа, дети должны знать отца. Андрей работает, он не может видеться с ними так часто, как хотел бы. Три месяца летом — это разумное решение.
— Сейчас у него каждые вторые выходные и среда через неделю. Он пропустил четыре из последних шести сред. Я не об этом?
— Он занят.
— Я тоже занята. Но я не пропускаю.
Она чуть сощурилась. Это был её фирменный взгляд — когда она считала, что человек говорит глупость, но пока ещё снисходит до разговора.
— Ты сейчас одна. У тебя нет мужа, нет его поддержки. Летом дети будут у нас на даче, на свежем воздухе, рядом с дедушкой. Это лучше, чем сидеть здесь в городе.
— Это мои дети, — сказала я. — И я не обязана объяснять вам, почему три месяца — это нет.
— Официально Андрей может добиться этого через суд.
Вот теперь разговор стал настоящим. Я развернулась к ней.
— Тогда пусть идёт в суд.
Галина Сергеевна выдержала паузу. Потом взяла чашку, которую я поставила перед ней, и спокойно отпила.
— Ты не понимаешь, как это выглядит со стороны, — сказала она. — Женщина после развода, двое детей, съёмная квартира. Суд смотрит на стабильность. У Андрея своя квартира, постоянная работа, бабушка и дедушка рядом.
— И четыре пропущенные среды. И ни одного звонка на Артёмкин день рождения в феврале.
Она поставила чашку.
— Ты считаешь звонки?
— Я запоминаю то, что важно для моих детей.
Мы смотрели друг на друга. Где-то в глубине квартиры завибрировал телефон — наверное, подруга пишет, что скоро выезжает. Я не пошевелилась.
— Наташа, — сказала Галина Сергеевна другим голосом. Тише. — Я приехала не воевать. Правда. Андрей не знает, что я здесь. Я хотела поговорить по-женски, без адвокатов и скандалов.
— Почему он не знает?
— Потому что он сказал, что ты всё равно не согласишься. Я думала, может, если поговорю я...
Это было неожиданно. Я смотрела на неё и пыталась понять — это честно или это другой заход.
Галина Сергеевна всегда умела говорить мягко, когда ей что-то было нужно. Я знала это ещё с тех времён, когда была её невесткой. Она говорила мягко, когда хотела, чтобы мы приезжали на дачу каждые выходные. Говорила мягко, когда намекала, что Андрею надо купить машину получше. Говорила мягко про то, что детей лучше крестить в их приходе, а не в нашем. А потом, когда мы разводились, не говорила вообще ничего. Просто исчезла. Как будто я существовала только как часть Андрея, и когда Андрей закончился — закончилась и я.
— Галина Сергеевна, — сказала я. — Вы приехали в мой день рождения, без приглашения, с вопросом о детях. Если Андрей хочет изменить условия — есть адвокаты, есть суд. Я готова разговаривать в том формате.
— Ты такая стала, — сказала она. Не с осуждением, скорее задумчиво.
— Какая?
— Жёсткая.
Я подождала секунду.
— Я научилась.
Она встала. Одёрнула блузку, посмотрела в сторону окна. За окном шёл апрель — серый, влажный, с остатками грязного снега вдоль бордюров.
— Дети скучают по деду. Это ты хоть понимаешь? Виктор Иванович им всё время звонит, они разговаривают. Маша каждый раз спрашивает, когда приедет к нему на дачу.
Это было правдой. Я не стала отрицать.
— Дети могут ездить к деду. Никто не запрещает. Я сама отвезу их на выходные, если Виктор Иванович позовёт.
— Он неловко себя чувствует. Звонить тебе после всего...
— После всего чего? — спросила я.
Она замолчала.
— После чего именно, Галина Сергеевна? Давайте назовём это своими именами.
— Наташа...
— Андрей ушёл. Не я. Андрей ушёл, и вы исчезли. Год и шесть месяцев — ни слова. А теперь вы сидите на моей кухне в мой день рождения и объясняете, что я что-то не понимаю. Что именно я не понимаю?
Галина Сергеевна долго молчала.
— Ты права, — сказала она наконец. Тихо, почти неслышно.
Я не ожидала этого.
— Я должна была позвонить. Тогда, в самом начале. Ты оказалась одна с двумя детьми, и я... я была на стороне сына. Я всегда на его стороне. Это неправильно, я знаю. Но я не умею иначе.
В кухне стало очень тихо.
Она смотрела на меня без обычной своей уверенности. Просто немолодая женщина, которая любит сына, возможно, слишком слепо. Я это видела. И злость во мне была — настоящая, честная злость, накопленная за полтора года. Но рядом с ней было что-то ещё. Что-то, что я не сразу опознала.
Усталость. Просто усталость от этой войны.
— Маша действительно скучает по Виктору Ивановичу, — сказала я. — Это правда.
— Я знаю.
— Пусть он позвонит сам. Напрямую, мне. Мы договоримся о выходных. Без Андрея и без адвокатов.
Галина Сергеевна кивнула.
— А три месяца — нет, — добавила я. — Это не обсуждается.
— Хорошо.
— И если Андрей хочет видеться с детьми чаще — он знает мой номер. Пусть звонит, договаривается. Я никогда не отказывала.
Она снова кивнула. Потом взяла сумку. Пошла в прихожую. Я не двинулась с места — смотрела, как она надевает пальто в коридоре. Движения у неё были медленные, аккуратные. Такие же, как когда-то, когда она накрывала стол на праздники, поправляла скатерть по краям, переставляла тарелки на полсантиметра. Она всегда делала всё правильно. Внешне.
— Наташа, — позвала она из прихожей.
— Да?
— С днём рождения. Я серьёзно.
Я слышала, как закрылась дверь. Мягко, без хлопка.
Я осталась стоять у окна. Через двадцать минут должны были прийти подруги — Света с бутылкой вина, которое она всегда выбирала неправильно, и Катя с тортом, который она всегда выбирала правильно. Через два дня я должна была забрать детей от Андрея. Артёмка наверняка привезёт очередного пластикового динозавра, которого дед купил в ларьке. Маша будет молчать первые полчаса — она всегда так делала после папиных выходных, обрабатывала переход.
Я знала этот ритм. Свой ритм. Полтора года — и я его выстроила, почти без посторонней помощи.
Телефон снова завибрировал. На этот раз я посмотрела.
Света: Выезжаю! Ты дома? Открой.
Я написала: Дома. Жду.
Потом убрала телефон и почти засмеялась — не потому что было смешно, а потому что иначе не получалось. Галина Сергеевна приехала в мой день рождения поговорить по-человечески. Андрей не знал. Виктор Иванович скучает. Три месяца — нет.
Всё это я обдумаю потом. Сейчас у меня день рождения.
Я пошла переставить бокалы.
Гости пришли и ушли к одиннадцати. Свет была шумная и смешная, Катя рассказывала про свою новую работу, мы пили вино, говорили о чём-то необязательном и хорошем. Я почти не думала о Галине Сергеевне. Почти.
Уже ночью, когда квартира опустела и я убирала со стола, меня не отпускало одно.
Она сказала: Андрей не знает, что я здесь.
Зачем она приехала без него? Что она хотела услышать от меня на самом деле? Просто согласие на три месяца — или что-то ещё?
Я сложила посуду в раковину, выключила свет на кухне и пошла в комнату. Детские кроватки стояли аккуратно застеленные — Маша всегда просила делать уголок ровным, Артёмка никогда не замечал. Я поправила Машин уголок, хотя она его и так не увидит до послезавтра.
Телефон лежал на тумбочке. Я взяла его и увидела, что за вечер пришло одно сообщение, которое я не заметила. Отправлено в 18:47 — примерно в то время, когда Галина Сергеевна уже ушла, а подруги ещё не пришли.
Отправитель: Андрей.
Мама сказала, что заедет к тебе. Я не просил её. Извини, если что-то было не так.
Я перечитала дважды.
Он знал. Или узнал уже после. В любом случае — написал. Первый раз за восемь месяцев он написал мне что-то, кроме вопросов про детей.
Я положила телефон экраном вниз.
Три месяца — всё равно нет. Это не изменилось ни от его сообщения, ни от её визита. Но что-то всё же сдвинулось. Маленькое, почти незаметное. Как первая трещина в стене, которую строили полтора года.
Я не знала ещё, хорошо это или плохо.
Через три дня Виктор Иванович позвонил сам.
Я услышала его голос и первые несколько секунд просто молчала — не от злости, а от неожиданности. Он говорил тихо, как всегда, слегка запинаясь на первых словах.
— Наташа, добрый день. Это Виктор. Если неудобно, я потом перезвоню.
— Удобно, — сказала я. — Здравствуйте, Виктор Иванович.
— Галя сказала, ты не против, если дети приедут на выходные. Я хотел сам спросить. Не через неё, не через Андрея. Сам.
Маша в этот момент сидела за столом и делала уроки. Точнее — делала вид, что делает, а сама рисовала что-то в уголке тетради. Когда она услышала, что я говорю с кем-то по телефону, она перестала притворяться и просто смотрела на меня.
— Конечно, Виктор Иванович, — сказала я. — На следующих выходных, если вам удобно.
Маша отложила ручку.
— К деду? — прошептала она.
Я кивнула.
Она сделала то, чего я давно не видела — откинулась на спинку стула и улыбнулась так, как улыбаются только дети, когда что-то хорошее приходит неожиданно.
Виктор Иванович договорился о субботе. Я записала время, попрощалась. Положила телефон.
— Ты едешь к деду в субботу, — сказала я Маше. — И Артёмка тоже.
— А ты?
— Я отвезу вас и вернусь.
Маша подумала секунду.
— Почему ты не останешься?
Я поискала правильный ответ — не тот, который объясняет взрослые вещи ребёнку, а тот, который честный и при этом не лишний.
— Потому что мне надо будет сделать кое-что дома.
Маша приняла это. Снова взяла ручку. Через минуту снова начала рисовать в углу тетради — что-то маленькое и непонятное, как всегда.
Я смотрела на неё и думала о том, что в субботу увижу Галину Сергеевну снова. Она обязательно будет там — на даче, с пирогом, с накрытым столом, с вопросом в глазах. Виктор Иванович будет обнимать детей и делать вид, что ничего не было. А Андрей — будет он там или нет?
Это я не знала.
Но сообщение никуда не делось. Оно лежало в телефоне — извини, если что-то было не так — и я всё ещё не ответила на него.
Может, не надо было отвечать. Может, надо.
Я открыла переписку, посмотрела на его сообщение. Потом закрыла. Потом снова открыла.
Написала: Всё нормально.
Отправила. Подождала. Он прочитал через две минуты. Не ответил.
Что ж. Нормально — это уже что-то.
Суббота выдалась холодной, но сухой. Я привезла детей на дачу в половине двенадцатого. Виктор Иванович вышел встречать их ещё у ворот — в старой куртке, в резиновых сапогах, с видом человека, который не спал от нетерпения. Артёмка с разбега обнял его за ногу, Маша подошла спокойно, но крепко. Виктор Иванович поднял Артёмку, прижал к себе и посмотрел на меня поверх его головы.
— Спасибо, Наташа, — сказал он просто.
Я кивнула.
Галина Сергеевна стояла на крыльце. Без улыбки, без лишних слов — просто смотрела. Когда дети прошли мимо неё в дом, она задержала на мне взгляд одну секунду и кивнула. Тоже просто.
Андрея не было.
Я не спросила — где он. Не моё дело в эту субботу.
Я попрощалась с детьми, вышла за ворота, села в машину. Поехала по дачному посёлку — мимо заборов, мимо ещё голых деревьев, мимо чужих участков с прошлогодней травой. На выезде остановилась на светофоре.
Телефон завибрировал.
Андрей: Ты уже уехала?
Я смотрела на экран. Светофор сменился. Машина сзади нетерпеливо мигнула фарами.
Я убрала телефон, тронулась.
Отвечу позже. Или не отвечу. Ещё не решила.
Но пока я ехала домой — в пустую квартиру, где сегодня не надо было никуда торопиться, где было тихо и только моё — я поняла одну вещь. Галина Сергеевна приехала в мой день рождения не просто за ответом про три месяца. Она что-то знала. Что-то, о чём Андрей не сказал ей прямо, но что она почувствовала. Что-то менялось на его стороне — и она приехала проверить меня раньше, чем это выйдет наружу.
Что именно — я пока не знала.
Но она приехала первой. И это само по себе говорило о многом.
Дети вернулись в воскресенье вечером счастливые, пахнущие дачей и свежим воздухом. Артёмка привёз с собой деревянную лошадку, которую Виктор Иванович вырезал ещё для Андрея в детстве. Маша привезла письмо — настоящее, написанное от руки на бумаге в клетку. Развернула его за ужином и прочитала вслух с серьёзным видом:
«Маша, мы очень рады, что ты приехала. Дед сделал тебе гнездо для птицы на берёзе. Приезжай, когда захочешь. Мы всегда ждём. Дед и бабушка Галя».
Маша аккуратно сложила письмо и убрала в карман кофты.
— Можно я повешу его у кровати? — спросила она.
— Конечно, — сказала я.
Артёмка в это время скакал по комнате с лошадкой и что-то кричал. Маша смотрела на меня спокойно, как взрослая.
— Мама, а почему бабушка Галя такая грустная?
Я помолчала секунду.
— Она скучала по вам.
— Нет, — сказала Маша. — Не только поэтому.
Дети видят больше, чем мы думаем. Я это знала. Но иногда забывала.
— Ты права, — сказала я. — Не только поэтому.
Маша кивнула. Не стала спрашивать дальше — поняла, что получила честный ответ, пусть и неполный. Встала, пошла вешать письмо.
Я убрала со стола. За окном было темно. Телефон лежал на кухонной столешнице — я так и не ответила Андрею.
Взяла его. Написала: Уехала. Дети доехали хорошо.
Он прочитал. Написал: Я знаю. Отец сказал.
Потом через минуту: Можем поговорить на этой неделе? Не про детей. Просто поговорить.
Я прочитала это дважды.
Не про детей.
Полтора года мы говорили только про детей. Про выходные, про школу, про то, кто забирает и когда. Деловые сообщения. Сухие и правильные. А тут — просто поговорить.
Что изменилось? Что происходит на его стороне?
Галина Сергеевна приехала, не сказав ему. Написал — извини. Теперь — просто поговорить.
Я не ответила в тот вечер.
Легла спать с этим вопросом. И проснулась с ним же утром.
Что-то менялось — медленно, как апрельский снег, который ещё лежит, но уже понятно, что ненадолго. И я пока не знала, хочу ли я знать, что именно.
Во вторник вечером, когда дети уже спали, я всё-таки ответила.
Можем поговорить. Когда тебе удобно?
Он написал: В пятницу после работы. Если не против — в кафе. Не домой.
Не домой — это значит, на нейтральной территории. Это значит, он тоже не уверен в том, что происходит. Это значит, что разговор — не ловушка. Или не только ловушка.
Я ответила: Хорошо. Скинь адрес.
Потом закрыла переписку и долго сидела с телефоном в руках в темноте.
Маша права. Галина Сергеевна была грустная не только потому, что скучала по детям. Она была грустная, потому что знала что-то про своего сына. Что-то, что происходило прямо сейчас — пока она приезжала ко мне в день рождения без его ведома, пока Виктор Иванович вырезал птичье гнездо, пока я отвечала всё нормально на сообщение в восемь вечера.
До пятницы было три дня.
Я убрала телефон и пошла проверить, хорошо ли укрыт Артёмка.
Динозавр лежал рядом с подушкой. Деревянная лошадка — у стены. Маша спала на спине, ровно, с письмом, приклеенным к стене над головой.
Всё было тихо.
Я вернулась к себе, легла. Долго не спала.
Думала о том, что в пятницу услышу что-то важное. Что-то, после чего нельзя будет сделать вид, что разговора не было. Галина Сергеевна это уже знала — когда садилась на мою кухню в мой день рождения и говорила я должна была позвонить. Она готовилась. Или готовила меня.
Интересно, к чему именно.
В пятницу Андрей сидел за столиком уже когда я пришла. Он выглядел иначе — не плохо, просто иначе. Как человек, который долго что-то нёс и наконец поставил на землю. Он поднял взгляд, когда я вошла, и сказал только: «Садись, пожалуйста». Без «привет», без «ты хорошо выглядишь», без ничего лишнего. Просто — садись. Я села. И поняла, что то, что он скажет дальше, я уже где-то знала. Просто не давала себе додумать до конца. Продолжение — в следующей части.