– Марина, ну что это такое? – Галина Петровна поставила тарелку на стол так, что борщ плеснул на скатерть. – Это называется первое блюдо?
Я стояла у плиты. Варила три часа. Покупала свёклу на рынке, потому что из магазина она говорит другая. Запекала отдельно. Снимала пену каждые десять минут.
– Что не так? – спросила я.
– Кисло. И жирно. – Она отодвинула тарелку. – У меня сын привык к нормальной еде.
Это был первый месяц после свадьбы. Я ещё не понимала, что борщ здесь ни при чём. Что причина никогда не бывает в борще.
Семь лет. Именно столько я была женой Алексея. И всё это время Галина Петровна приезжала к нам каждые выходные. Каждую субботу, иногда в воскресенье тоже. Четыре раза в месяц. Сорок восемь раз в год. Умножь на семь.
Я не считала специально. Просто однажды посчитала и почувствовала, как внутри что-то сдвинулось.
Она никогда не звонила заранее. Просто появлялась в дверях с сумкой, в которой лежали её продукты, потому что «у вас тут всё не то». Проходила на кухню. Открывала холодильник. Молча осматривала содержимое и так же молча закрывала – с таким видом, будто увидела что-то неприличное.
– Лёша похудел, – говорила она мужу, хотя муж не худел. – Плохо питаетесь.
Алексей улыбался. Он называл это «мамины причуды». Говорил, что она просто переживает, что ей одиноко, что надо понять. Я понимала. Семь лет понимала.
Квартира, в которой мы жили, принадлежала свекрови. Это она повторяла часто. Очень часто.
– Моя квартира, – говорила она, когда я переставляла вазу на другое место. – Это мои стены.
Я не спорила. Квартира действительно была оформлена на неё. Нам с Алексеем она сказала, что переоформит после свадьбы. Потом – что после того, как у нас родится ребёнок. Потом – что ещё не время. Ребёнок у нас так и не появился. Квартира так и осталась её.
Но был один момент, о котором Галина Петровна почему-то не говорила. Никогда. Ни разу.
Пять лет назад квартира требовала капитального ремонта. Трубы текли. Проводка была советская. Потолки в ванной пошли пятнами от сырости. Мы с Алексеем сделали ремонт. Полностью. Я вложила в него три миллиона шестьсот тысяч рублей – свои, накопленные за несколько лет работы в двух местах одновременно. Алексей добавил ещё часть.
Галина Петровна ни разу об этом не заговорила. Будто этих денег не существовало. Будто новые трубы, новая проводка, новые полы – всё это появилось само собой.
Зато квартира – её. Это она помнила всегда.
Второй раунд случился через два года после свадьбы.
Был обычный субботний вечер. Мы сидели втроём за столом, я убирала посуду, Алексей что-то рассказывал матери про работу. И тут она сказала – просто так, между делом, не повышая голоса:
– Марина, ты понимаешь, что ты здесь никто?
Я остановилась с тарелкой в руках.
– В смысле? – спросил Алексей.
– В прямом. – Галина Петровна спокойно допила чай. – Квартира моя. Сын мой. Что она здесь такое? Жилица. Приживалка.
Алексей засмеялся. Нервно, неловко – он так делал, когда не знал, как реагировать. Потом сказал: «Мама, ну что ты». И всё.
Я поставила тарелку в раковину. Вышла в спальню. Закрыла дверь.
Сидела на краю кровати и смотрела в стену. Пять минут. Десять. Потом встала и пошла мыть посуду – потому что больше некому было.
Приживалка.
Я работала тогда на двух работах. Клала деньги в общий бюджет. Готовила, убирала, ездила за продуктами. Ремонт – полностью на мне, на моих деньгах, на моих нервах, пока рабочие три месяца делали из убитой хрущёвки нормальное жильё.
Но я никто. Приживалка.
Я не ответила тогда ничего. Просто продолжала жить дальше, как будто ничего не произошло. Наверное, это была моя ошибка.
Третий раз – самый стыдный для меня. Не потому что она сказала что-то особенно страшное. А потому что это случилось при людях.
Февраль, мы позвали трёх подруг – моих, не её. Просто посидеть, поужинать. Галина Петровна приехала незвано, как всегда. Увидела гостей, не смутилась. Села за стол.
Одна из подруг сказала что-то про то, как мы хорошо отремонтировали квартиру. Какие полы, какая кухня.
– Да, мы старались, – сказала я.
– Мы? – Галина Петровна посмотрела на меня. Не агрессивно. Спокойно, даже с улыбкой. – Квартира моя. Я разрешила тут жить. Вот и всё её участие.
За столом стало тихо.
Подруга – умница, тактичная – начала говорить что-то о другом. Все подхватили. Через пять минут разговор снова тёк нормально.
Только я сидела с чашкой и чувствовала, как что-то внутри медленно, очень медленно переворачивается.
Три миллиона шестьсот тысяч рублей.
При моих подругах. При людях, которые меня знают, уважают, которым я смотрю в глаза.
«Вот и всё её участие».
Я улыбалась. Я кивала, когда ко мне обращались. Я долила всем чай.
А потом, когда все разошлись и Алексей ушёл к матери в комнату – они там о чём-то говорили, – я стояла на кухне и мыла посуду. И думала только об одном: сколько это будет продолжаться.
Подруги потом написали мне в мессенджере. Одна: «Слушай, она вообще ничего?» Другая: «Ты молодец, что промолчала». Третья не написала ничего – просто поставила сердечко.
Я молчала. Я была молодец.
Но внутри уже что-то решилось. Я просто ещё не знала – что именно.
Через три месяца Галине Петровне исполнялось шестьдесят два года.
Алексей сказал, что надо отметить по-человечески. Снять кафе. Пригласить родственников, друзей его матери. Он хотел сделать ей приятное – он вообще хотел ей приятного, всегда, это его отличительная черта.
Я согласилась. Помогала с организацией. Составляла список гостей. Звонила в кафе. Заказывала торт.
Пришло сорок три человека. Родственники с обеих сторон, её подруги, соседи, знакомые. Большой зал, длинные столы, шары.
Галина Петровна была в хорошем настроении. Она любит быть в центре внимания – это я про неё поняла давно. Принимала поздравления, смеялась, рассказывала что-то своё. Нарядная, довольная.
Тосты начались после горячего. Алексей говорил первым – долго, тепло, про то, какая у него замечательная мать. Потом поднимались другие. Про добрую, умную, щедрую. Про то, как она всем помогала. Про то, какая у неё хорошая квартира – кто-то из подруг сказал, что был в гостях и был поражён ремонтом.
– Да, хорошая квартира, – сказала Галина Петровна громко, чтобы все слышали. – Я вложила туда столько сил. Сама всё контролировала.
Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло.
Сама контролировала. Сорок три человека слушают и кивают.
Я встала.
Не сразу. Я посидела ещё секунд десять. Подумала – останавливала себя. Потом подумала ещё раз. И встала.
– Можно тоже сказать несколько слов? – спросила я.
Все повернулись. Алексей посмотрел на меня с удивлением – я обычно не говорила тостов.
– Конечно, – сказала Галина Петровна. Она ещё не понимала.
– Я хочу сказать правду, – начала я. – О квартире. Потому что здесь много людей, и мне важно, чтобы они знали.
Тишина.
– Ремонт в квартире оплатила я. Три миллиона шестьсот тысяч рублей. Мои деньги, мои накопления. Трубы, проводка, полы, кухня – всё это на мои деньги. Галина Петровна не вложила в ремонт ни копейки. Это не претензия. Это просто факт. Который почему-то никогда не звучал вслух.
Я подняла бокал.
– С днём рождения.
И выпила.
За столом было тихо. Очень тихо – такой тишины я в кафе ещё не слышала. Потом кто-то кашлянул. Потом зашептались.
Галина Петровна смотрела на меня. Лицо у неё стало красным, потом белым, потом снова красным.
– Ты... – начала она.
– Всё верно, – сказала я спокойно. Сама удивилась, насколько спокойно. – Я просто поправила факты.
Алексей взял меня за руку под столом и сжал – не нежно, жёстко. Он был в шоке. Потом встал, сказал что-то общее, попытался разрядить воздух. Кто-то заиграл музыку. Праздник продолжился.
Только Галина Петровна в тот вечер почти не разговаривала. Сидела с прямой спиной и отвечала на поздравления вполголоса.
Я ела торт. Торт был хороший.
Домой мы ехали молча. Алексей за рулём. Я смотрела в окно.
Уже у подъезда он сказал:
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Да, – сказала я. – Сказала правду при людях. Примерно так, как она делала это семь лет.
Он не ответил. Вышел из машины. Я вышла следом.
В квартире он ушёл на кухню, я – в спальню.
Я легла на кровать и смотрела в потолок. Новый потолок, который я выбирала сама. Натяжной, белый, с точечными светильниками. Восемьдесят тысяч рублей. Одна из многих строк в той смете.
Мне не было хорошо. Мне не было плохо. Мне было – тихо. Первый раз за долгое время – по-настоящему тихо.
Прошло полтора месяца.
Галина Петровна не звонит. Не приезжает по субботам. Алексей ездит к ней сам, раз в неделю, по часу. Приходит молчаливый.
Соседка – та, что была на дне рождения – встретила меня в лифте и сказала вполголоса: «Она рассказывает всем, что невестка её унизила». Я кивнула и вышла на своём этаже.
Квартира всё так же оформлена на неё. Этот вопрос мы с Алексеем ещё не обсуждали. Нам вообще сейчас сложно разговаривать.
Я не знаю, что будет дальше. Знаю только одно: я сплю нормально. Впервые за очень долгое время – без ощущения, что утром снова надо быть никем.
Перегнула я тогда в кафе? Или давно надо было сказать?