– Ой, ты же не против? – Катя уже жевала мою котлету. – Я думала, ты не придёшь сегодня.
Я пришла. Я всегда прихожу на обед ровно в час. За три года она это знала прекрасно. Просто ей было удобнее сделать вид, что нет.
Я смотрела на пустой контейнер и думала: скажи что-нибудь. Скажи прямо сейчас. Но Катя уже тянулась за салфеткой, улыбалась, и вокруг сидели люди, и я промолчала. Поставила контейнер в раковину, налила себе чаю и пошла обратно к столу голодная.
Первый раз я списала на случайность.
Наш офис – страховая компания, двадцать три человека, один этаж. Кухня общая: один холодильник, одна микроволновка, один стол на шесть стульев. Я работаю там четыре года, Катя – три. Пришла с другого места, быстро стала своей – умела шутить, умела дружить, умела взять чужое и назвать это «по-семейному».
Я тогда ещё не понимала, что «по-семейному» у неё означает: моё – моё, твоё – тоже моё, и все смеются.
– Перепутала, – сказала она в октябре, когда взяла мой суп. – У меня тоже был суп, представляешь, как смешно вышло!
Смешно. Я варила тот суп два часа в воскресенье – куриный, с лапшой, с зеленью. Налила в термос, принесла, поставила на верхнюю полку. Пришла в час – термос стоит, но пустой. Тёплый ещё. Катя как раз мыла ложку.
– Ничего, – сказала я. И снова промолчала.
В конце октябре она взяла гречку с курицей – сказала, перепутала контейнеры. В ноябре – суп. В декабре перестала объяснять вообще. Просто брала. Иногда всё, иногда половину. Иногда оставляла контейнер пустым, аккуратно вымытым, поставленным на полку – как будто это делало происходящее приличным.
Три месяца. Примерно шестьдесят рабочих дней. Я не считала тогда – начала считать позже.
Мой мини-реванш в тот период был таким: я стала подписывать контейнеры. Крупными буквами, маркером: МАРИНА. Думала, поможет. Катя стала брать подписанные. Она просто научилась узнавать мой почерк.
В декабре я решила поговорить. Улучила момент, когда мы были на кухне вдвоём.
– Катя, ты несколько раз брала мою еду.
Она посмотрела на меня – не виновато, а удивлённо, как будто я сказала что-то неожиданное.
– Ну ты же не жадина, правда? – она улыбнулась. – Мы же одна команда. Я думала, ты не против.
– Я против.
– Марин, ну ладно тебе. – Она похлопала меня по плечу. – Не драматизируй из-за котлетки.
Вышла. И всё.
На следующий день она взяла мои блины. Я готовила их полтора часа – тонкие, с припёком, заворачивала каждый отдельно. Она съела четыре штуки и оставила мне два холодных.
Я поняла: разговором это не решается. Катя воспринимала мои слова как часть игры. Я говорю «не надо» – она смеётся и берёт. Это был не конфликт, это была её система. А я в этой системе была удобным источником домашней еды.
Тогда я начала носить два контейнера. Один настоящий – в сумке, при себе. Один пустой или с чем-нибудь невкусным – в холодильник, как приманка. Дополнительные расходы: примерно четыреста рублей в неделю на второй контейнер еды, которую потом выбрасывала. Две недели января – восемьсот рублей просто так.
Это работало. Но это было унизительно.
В феврале она поняла схему.
Не знаю, как именно. Может, заметила, что я перестала ходить разогревать еду. Может, Лена из бухгалтерии что-то сказала – Лена замечает всё. Так или иначе, в один день Катя пришла на кухню, открыла мой «пустой» контейнер, увидела там три огурца, поставила обратно и ушла. А в час пришла ко мне за стол.
– Марин, ты домашнее приносишь?
– Да.
– Дай попробовать?
Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня абсолютно спокойно. Без стыда, без иронии – просто смотрела и ждала.
– Нет, – сказала я.
Она пожала плечами и ушла. А на следующий день в нашем общем чате написала: «Девочки, кто умеет готовить домашнее, поделитесь с несчастной холостяцкой душой». Все засмеялись. Оля из юротдела принесла ей пирожки. Таня – салат. Катя поблагодарила всех, кроме меня.
Это было аккуратно сделано. Я выглядела жадиной, которая не хочет делиться, а все остальные – добрыми и щедрыми.
Я сидела за своим столом и чувствовала, как внутри что-то сжимается и твердеет. Не злость – злость горячая. Это было холоднее. Это была решимость.
В начале марта я сварила борщ. Настоящий, двухдневный: в субботу поставила бульон на говядине, в воскресенье доводила до ума – свёклу запекала отдельно, чтобы цвет держался, добавляла в конце. Три литра. На неделю хватило бы.
Принесла в понедельник. Поставила в холодильник. Написала на крышке МАРИНА, хотя уже понимала, что это ничего не значит.
В час пришла на кухню. Контейнер стоял на месте. Я почти выдохнула – и открыла.
Половина. Она взяла ровно половину моего борща. Даже не весь – половину, чтобы я не могла сказать, что всё пропало. Чтобы это снова выглядело как «ну немножко же, не жадничай».
Я стояла и смотрела на этот контейнер. Два дня готовки. Говяжья вырезка – восемьсот рублей за кусок. Свёкла, капуста, зелень. Время в субботу и воскресенье, которое я могла потратить на что-то ещё.
Пальцы сжались сами собой.
Я поставила контейнер обратно. Закрыла холодильник. И пошла не к столу, а в туалет – просто чтобы побыть одной минуту.
Вот тогда план окончательно сложился.
Я взяла два выходных на подготовку. В пятницу вечером купила всё нужное: тесто дрожжевое готовое, сосиски обычные, банку сгущёнки. Дома сделала надрез вдоль каждой сосиски – глубокий, но не насквозь. Заложила внутрь сгущёнку чайной ложкой и красного перца, плотно. Завернула в тесто тщательно, защипала края. Выпекала до румяной корочки.
Снаружи – обычные сосиски в тесте. Красивые. Пахнут хорошо. Катя их любила – я видела, как она покупала такие в кулинарии у метро.
Внутри – сладкое, густое, совершенно неожиданное в сочетании с мясом и тестом и перчик. Не ядовитое. Не совсем опасное. Просто очень неприятно, если не знаешь.
В понедельник утром я пришла раньше всех. Положила контейнер на самую видную полку – не на свою обычную, а прямо на уровне глаз. Подписала крупно, как всегда. И ушла за свой стол.
Сама в тот день взяла бутерброды в сумку.
В половине второго Катя пошла на кухню. Я не смотрела на часы специально – просто слышала, как хлопнула дверь. Потом тишина. Потом звук микроволновки. Потом снова тишина.
А потом – звук, который я не забуду. Что-то среднее между кашлем и резким выдохом. Потом: «Что это вообще такое?!» – негромко, себе под нос. Потом долгая тишина, в которой угадывалось движение к раковине.
Катя вышла через десять минут. Лицо – странное. Не злое. Растерянное, как у человека, которого обманули, но он ещё не понял, имеет ли право обижаться.
Она прошла мимо моего стола. Не остановилась. Выпила воды за своим местом и до конца дня не произнесла почти ни слова.
Перед уходом подошла. Тихо спросила: «Ты специально?»
Я посмотрела на неё спокойно. «Специально что?»
Она помолчала несколько секунд. Потом сказала «ладно» – и ушла.
Я осталась за столом одна. За окном было уже темно. В офисе тихо – все разошлись. И я вдруг поняла, что сижу и улыбаюсь. Не торжествующе – просто тихо, сама себе. Четыре месяца, восемьдесят рабочих дней, тысячи рублей на лишние порции и двухдневный борщ пополам – и всё это закончилось десятью минутами на кухне и одним коротким «ладно».
Прошло два месяца. Катя мою еду не берёт. Ни разу.
Наши отношения теперь ровные и прохладные. Здороваемся. На планёрках сидим с разных сторон стола. Если нужно по работе – говорим нормально. Но той «семейности», которую она так любила устраивать, больше нет. Она перестала меня обнимать. Перестала звать «нашей молчуньей». Перестала смеяться в мою сторону, когда смеялись все остальные.
Честно говоря, мне не хватает ровным счётом ничего из этого.
Коллеги что-то почувствовали – атмосфера изменилась, но никто не знает точно что. Катя никому ничего не рассказала. Я тем более. Это осталось между нами – одна кухня, один контейнер, десять минут тишины и молчаливый договор, который никто вслух не называл.
Я снова ношу один контейнер. Пишу на нём своё имя по привычке – рука тянется сама. Ставлю на среднюю полку. Прихожу в час и нахожу его на месте.
Простая вещь. Казалось бы.
Иногда думаю: а что, если бы она тогда зашла на кухню не одна? Что, если бы кто-то из коллег оказался рядом и видел её лицо? Наверное, всё стало бы сложнее. Но всё получилось именно так, как нужно – тихо, без свидетелей, без скандала. Только она, я и немой вопрос, на который ни одна из нас не ответила вслух.