В глухой чаще Западного Саяна, там, где река Еринат набирает силу среди вековых кедров, стоит последний островок ушедшей Руси.
Это заимка Агафьи Карповны Лыковой — женщины, чья жизнь течёт по законам, забытым большим миром.
Здесь, среди звериных троп и таёжного безмолвия, уживаются два времени года и два женских характера: русская печь, похожая на былинную богатыршу, и маленькая печка-буржуйка, хлопотливая работница.
Каменное сердце избы.
Главное место в новой избе Агафьи занимает русская печь.
Это не просто очаг — это живое существо.
Агафья сама клала её из камней и глины, а позже, с помощью людей с «большой земли», сложила из полутора тысяч огнеупорных кирпичей .
Она огромна — полтора на два метра, — и занимает едва ли не половину жилища.
Когда Агафья подходит к ней с утра, шепча «Богородице Дево, радуйся…», печь откликается сухим, вечным теплом, которое хранит угли со вчерашнего дня под слоем золы — в загнетке .
Здесь, у этого каменного сердца, рождается хлеб — чёрный, ноздреватый, пахнущий рожью и молитвой.
«Доля пшеничной, две доли ржаной, закваска на картошке и Иисусова молитва», — смеётся Агафья, ставя чугун в устье печи .
В русской печи еда томится, как в пещере времени — не жарится, не кипит, а упаривается, становясь сытной и крепкой, как сама вера староверов.
Огонь у окна.
Но если русская печь — это душа дома, то буржуйка, приткнувшаяся у оконца, — это его нервы.
Её Агафья признала из всех новшеств цивилизации. Железная, прожорливая, она требует заботы постоянно.
«Вот отойду — и сразу холодно, — говорит Агафья, подкидывая сушняк. — Сижу у окошка, читаю псалтырь, а она потрескивает, как кузнечик в траве. Искры летят...»
У буржуйки — работа черновая. Русская печь греет долго, но ей нужно время, чтобы разойтись.
А буржуйка вспыхивает вмиг. Ранним утром, когда за окном ещё тьма и волки тянут тоскливую песню, Агафья тянется к железной коробке.
Достаёт угли из русской печи, раздувает кресалом огонь, если те остыли, и железная печка начинает свою дробную песнь .
Потрескивает и смеётся, отгоняя от окон мороз, который тут, в Саянах, лютует даже в мае.
Козий дом.
Интересно, что в избах Агафьи даже у зверей есть свои «апартаменты». Есть у неё старая изба, которую срубила ещё сама в молодости.
Там буржуйка не греет, там воздух спёртый и пахнет теплом живых тел. Туда Агафья перебирается, когда приходят гости, уступая им новый тёплый дом с русской печью . Или пускает туда своих любимиц — коз.
«Новый дом — он чистый, молитву надо в нём держать, — рассуждает она. — А мы со старухами (так она зовёт коз) в стареньком поживём. Им там привычней, и печка железная рядом. Слышу, как дрова горят — значит, жива я, значит, не одна».
Две стихии.
Сидя на нарах, укрывшись козьей шкурой, Агафья слушает этот дуэт. Русская печь гудит басом, глубоко и мерно, напоминая голос отца, читающего поучительные часы. Буржуйка стрекочет, как заводная сестра Наталья, которая любила поговорить по вечерам.
Так и живёт она между двух теплов: одного — каменного, древнего, как сами горы, другого — железного, суетливого, пришедшего из того большого, грешного мира, который она не приняла.
А на столе — ломоть того самого хлеба из русской печи и кружка воды, вскипячённой на буржуйке.
Её мир — это две печи, две молитвы и вера в то, что, пока греет хоть одна, жизнь продолжается.