Смерти было скучно. Не то чтобы она жаловалась. Жаловаться — это для живых. Она просто сидела на своём пороге, подпирая косой небо, и смотрела на людей. Это длилось множество тысяч лет, практически вечность.
Все повторялось от человека к человеку. Одно и то же без конца.
Вот человек залипает на желании. Ему нужно новое кольцо, новая машина, новая похвала, новая любовь. Он не замечает, что берёт не то, что ему нужно, а то, за чем можно поохотиться. Залипание на погоне. Смерти смешно — один раз, второй, тысячный. Потом перестало быть смешно. Стало скучно.
Вот другой залипает на страхе. Он проснулся и уже боится: опоздать, не понравиться, потерять работу, потерять лицо, потерять себя. Он липнет к каждой тревожной мысли, как палец к свежему клею. Смерть смотрит, вздыхает — опять тот же узор.
Вот третий залипает на обиде. Он прокручивает в голове разговор, который случился три дня назад, придумывает новые ответы, злится снова и снова. Обида жуёт его изнутри, а он её — снаружи. Смерть уже не вздыхает. Ей просто скучно.
Вот четвёртый залипает на дыхании. Сидит в позе лотоса, закрыл глаза и слушает, как воздух входит и выходит. Думает, что это и есть духовная практика. А на самом деле он просто приклеился к собственным ноздрям, как муха к варенью. Смерть смотрит и думает: «Ну хоть бы кто-нибудь заметил сам процесс. Хоть бы на секунду отлип».
Она даже вела учёт. «Сегодня: 38956 залипания на страхе, 23401 на желании, 14315 на обиде, 722 на дыхании». Цифры менялись, узор — нет.
Иногда попадались люди, которые залипали на том, что они не залипают. Это было особенно утомительно. Они ходили важные, говорили «я осознан», а на самом деле просто приклеились к картинке просветлённого себя. Смерть ставила галочку и отворачивалась.
«Господи, — думала Смерть, — неужели никто никогда не сделает этого просто так? Не для того, чтобы стать святым. Не для того, чтобы победить страх. Не для того, чтобы умереть красиво. А просто — потому что заметил?»
И вот однажды.
Был обычный вечер. Ничего особенного. Ни цунами, ни войны, ни внутреннего кризиса. Человек сидел на кухне и пил чай. Перед ним был телефон. Он взял телефон, посмотрел на экран — никаких уведомлений — положил обратно. Через тридцать секунд снова взял. Снова положил.
И вдруг он увидел.
Не увидел смысл жизни. Не увидел бога. Он увидел, как его собственная рука тянется к телефону, как его собственное внимание приклеивается к пустому экрану. И ему стало смешно.
«Зачем? — спросил он себя. — Я же знаю, что там ничего нет».
И он не ответил. Он просто перестал приклеивать. Не усилием воли. Не отказом от телефона навечно. А так — как перестаёшь чесать, когда заметил, что чешешься просто по привычке.
Залипание кончилось.
Телефон остался на столе. А человек вдруг почувствовал, что его тело — это не он. Не то чтобы он умер. Просто граница между «внутри» и «снаружи» стала как линия на воде: провёл пальцем — и нет её. Дыхание перестало быть его дыханием. Оно просто было — как ветер, который не принадлежит никому. Мысли приходили и уходили, но ни на одной не было крючка.
Человек посмотрел на стену. Стена оказалась не стеной, а паузой между двумя ударами сердца вселенной. Посмотрел на часы, а времени не было. Вернее, было только настоящее. Густое, как мёд. И в этом настоящем смерть струилась между клетками, не в конце, а прямо сейчас.
И тогда человек увидел Смерть.
Она сидела напротив, на табуретке, положив косу на колени. У неё не было чёрного балахона — была просто усталая женщина с очень внимательными глазами. Человек не испугался. Ему не на что было приклеивать страх.
— Ты меня видишь, — сказала Смерть. Не вопрос. Утверждение.
— Вижу, — сказал человек.
— И что?
— Ничего. Ты просто есть.
Смерть молчала долго. Потом улыбнулась. В первый раз за тысячи лет улыбнулась не насмешливо, а по-настоящему.
— Знаешь, — сказала она, — мне было так скучно. Все эти залипания на желаниях, на страхах, на обидах, на дыхании... Одно и то же. А ты — ничего не приклеил. Даже меня.
— А зачем приклеивать? — спросил человек.
Смерть пожала плечами.
— Обычно приклеивают. Боятся, цепляются, торгуются, просят отсрочку. Или наоборот — геройствуют, типа «я не боюсь тебя, давай». Это всё то же залипание. Просто в красивой упаковке.
— А я не герой, — сказал человек. — Я просто пью чай.
— Вот именно, — сказала Смерть.
Она встала, поправила косу.
— Ладно. Я пошла. У меня там очередь из тех, кто залипает на страхе перед завтрашним днём. Но знаешь что?
— Что?
— Ты сделал мой день. Впервые за вечность. Спасибо.
Она вышла через стену. А человек допил чай. Чай был остывшим, но это было неважно. Он почувствовал, что мир вокруг стал чуть более разреженным. Как будто кто-то открыл форточку в плотной реальности.
Он не стал святым. Не написал манифест. Не основал учение. Он просто жил дальше — не залипая ни на чём. И иногда, проходя мимо других людей, он видел, как они приклеены к телефонам, к страхам, к надеждам, к дыханию. Ему было их немного жаль, но не настолько, чтобы лезть и отклеивать.
Он знал: это можно сделать только самому.
А Смерть больше не скучала. Она смотрела на мир и ждала: может быть, ещё кто-нибудь однажды заметит свою руку, тянущуюся к пустому экрану, и засмеётся.
Где-то далеко, за кухнями и городами, скрипела Система. Она считала залипания, подкручивала страхи, обновляла желания. Она не знала, что делать с дырами — потому что дыру нельзя учесть. Система скрипела тревожно, но тихо. А человек пил чай. И Смерть смотрела на него и улыбалась.
Не оттого, что он станет бессмертным, а оттого, что залипание кончилось.