Завтракать никто не собирался: встали ещё тогда, когда только-только начинало светать. Тщательно затоптали кострище, обильно залив его водой. Пожар в тайге — смерть всему: уйти некуда. Откуда-то пригнали лошадей. Паслись они, скорее всего, на соседней поляне. Никто в здравом уме не оставит рядом с собой лошадь, а тем более пять. Растянули телеги, побросав в них нехитрый скарб. Шалашик, что соорудили на берегу реки, так и остался стоять — может, кто ещё воспользуется. Так же аккуратной кучкой у старого кедра остался лежать сухой валежник: придёт усталый путник ближе к ночи, костерок разведёт — не придётся ему в потёмках по лесу лазить, сухостой искать.
У меня с собой был лишь небольшой мешок, завязанный верёвкой так, что образовывались лямки. Что в нём — я понятия не имел. Сейчас усядусь в телегу — ревизию наведу. Ну, если я еду с самого начала с этой компанией и меня кормят, значит, на кошт, как здесь говорят, я сдавал. И может, не продуктами, а деньгами. Не знаю я, не помню.
Глава 8 / Начало
Я ещё раз глянул на телеги. Шесть, а лошадей пять. Интересно, а шестую телегу кто тянет? Гадать долго мне не пришлось: Игнат впрягся в оглобли и приготовился тащить телегу сам.
— Игнашка! — воскликнул Степан. — Тут уже недалече осталось. Оставь ты свою телегу. Ветками, какими привали, вернёшься потом.
— Ага, щазз! — прогудел Игнат. — Вы золото лопатой грести будете, а я за телегой туда-сюда ходить?
— Да хватит и тебе золотишка, — хмыкнул дед. — Стёпка вон бает: «Мох дери да золотишко греби». Чай, не весь мох за день-то подымем.
— Я вам чё, мешаю? — прогудел Игнат. — Караван не торможу, иду себе и иду. Дадите лошадям роздыху — и я отдохну.
— Да как хошь, — отмахнулся Степан и стегнул свою лошадёнку вожжами.
На прииск мы прибыли к полудню. Дорога, извиваясь, спускалась к берегам Желтуги. Наш караван притормозил, любуясь открывшимися красотами. На краю дороги был вкопан столб с табличкой, на которой чёрной краской корявыми буквами было выведено: «Калифорния». Я хмыкнул: ничего себе замах — Калифорния у нас в тайге.
«Калифорния» состояла из одной-единственной улицы. Как мы прочли сразу на въезде — «Миллионная». Ну как ещё могла называться улица на прииске? По хорошо укатанной ровной дороге наш небольшой караван тянулся мимо однотипных деревянных домов. Где-то посередине улицы я прочёл указатель «Орлово Поле». Просто улица вдруг расширялась с двух сторон, образуя своеобразную площадь, в центре которой стоял столб с колоколом. Зачем-то торчала трибуна, а рядом висел чёрно-жёлтый флаг. Серьёзно всё тут.
— Так, ну что, мужики, — остановил рядом с колоколом Степан свою лошадёнку. — Артелью будем али каждый сам по себе?
— Так оно, артелью легче, — так я разумею, — первым высказался дед.
— Я сам буду, — прогудел Игнат. — А вы как хотите.
Большинством голосов решили работать артелью. Степан кивнул своим мыслям, взялся за верёвку и стукнул в колокол.
На звон из ближайшего рубленого дома с мансардой вышел молодой человек в сапогах, в шерстяных брюках, заправленных в сапоги, в синей косоворотке и жилетке. Из кармана жилетки свисала цепочка часов.
— Сын энто, Петюня, — прошептал Степан, склонив голову в поклоне. Дед тут же стянул шапку, быстро смекнув, что перед ним начальство.
А я всматривался в худощавое лицо молодого человека. Петюня оказался невысоким, щуплым, с непомерно длинными для такой фигуры руками, которые он то и дело закладывал за спину, словно придерживая невидимую шинель. Впалые щёки его были густо побиты оспой — не сильно, но заметно; большие белёсые глаза на выкате внимательно, с холодным любопытством осматривали пришедших, ни на ком не задерживаясь дольше секунды. Светлые редкие волосы, гладко зачёсанные на пробор, были густо чем-то намазаны — то ли бриллиантином, то ли просто салом, — и блестели при свете, как жесть. Держался он с той особенной, натужной важностью, которую любят напускать на себя молодые начальники из бывших писарей: грудь колесом, подбородок задран, но в глазах — вечная боязнь, что кто-то не так поклонился или не так слово молвил.
Вот этого паренька мне придётся лишить потомства. Я постарался вызвать у себя к нему неприязнь, но не получилось. Петюня вдруг улыбнулся — и сразу превратился в рубаху-парня, вполне свойского. И разговор он начал не свысока, а с уважением, обратившись ко всем:
— Здраво будьте, мужики. Как добрались? Решили озолотиться? Милости просим. Вон барак, — он указал куда-то вдоль улицы, — сорок седьмой, пустует пока. Людишки к зиме вернутся. Зимой золотишко легче добывать. Вот сорок седьмой и занимайте. Деньги у нас не в ходу, расплачиваемся золотом по весу. Вон там казино, — он указал рукой на двухэтажное здание, — вон там и там бани. Есть гостиницы — это если захотите на перинах спать. Милости просим. Вечером кабаки откроются. Вон под лесом зверинец есть. Работать устанете — досуг вам. Есть театр, есть фотограф. Ну и оркестры. Обычно на первое золотишко оркестры заказывают.
— Так, а где золото-то копать? — вставил слово Степан.
— А где место найдёте — там и копайте. Инструмент можно купить в лавке. Как шурфы соединятся с другими старателями — так новый и начинайте. Запретов нет. Вернее, один: женщин в Калифорнии нет и быть не должно.
— Так, а на работу когда? — удивлённо прогудел Игнат.
— А хоть сейчас, хоть через месяц. За барак платить есть чем — сидите, пока деньги не кончатся.
На этом Петюня посчитал инструктаж оконченным и вернулся в дом. А мы, развернув лошадок, потопали к бараку.
Барак оказался длинной, низкой постройкой из грубо обтёсанных лиственничных брёвен, почерневших от времени и сырости. Крыша, крытая дранкой, кое-где просела и поросла мхом. Внутри — ничего примечательного: квадратная, здоровая комната с двухэтажными нарами вдоль стен. На нарах лежали бараньи шкуры — грязные, свалявшиеся, пахнущие потом и дымом, требующие чистки. Посередине — кое-как из камней выложенный очаг. В потолке — дыра, куда вытягивался дым. Света почти не было: два крошечных оконца, затянутых пузырём, пропускали лишь серые, мутные сумерки. Туалет, естественно, на улице. Вода из реки. Вот и все условия. Жить в таких условиях мне совершенно не хотелось. Но и к парню нужен был подход: зелье я сварю, а вот как дать его выпить? Не будет же он пить с каждым, кто приходит на прииск.
Бросив на нары свой мешок, я вышел на улицу. Пойду, пройдусь — может, что и придумаю.
— Миха, ты чего? — окликнул меня Степан. — Решать будем: как дежурить, какую долю дежурному выделять.
— Я со всем согласен, — отмахнулся я. — Как решите — так и будет.
Мне нужно местное кладбище. Оно здесь есть — его просто не может не быть. С той стороны, откуда мы въехали, кладбища не было — я бы увидел. Значит, пойду вон туда, за площадь.
Я шёл и с интересом рассматривал строения на единственной улице Калифорнии. Вот, по-видимому, кабак — вывески никакой, но через открытую дверь доносятся запахи жареного мяса и печёного хлеба, слышен мужской гомон голосов. Я уже почти прошёл мимо, как грянула бравурная музыка. Шум из кабака накатывал волнами — то затихал, то вдруг выплёскивался наружу пьяным рёвом, звоном посуды и визгливым смехом. Сквозь тонкие стены было слышно, как кто-то отчаянно спорит, стучит кулаком по столу, а потом начинает горланить песню, которую тут же подхватывают десятки голосов — фальшиво, надрывно, с матом. В другом конце заведения, судя по звуку, дрались: глухие удары, треск ломаемой мебели и одобрительный гогот. Пахло оттуда дешёвым табаком, сивухой и жареным луком. Видимо, оркестр — лихо, с переборами — играл что-то разухабистое, но его то и дело перекрывали крики «полна!» и звон монет.
Ого, вот даже театр. Вывеска, написанная красивыми буквами. Тут же тумба с афишей. Надо подойти прочесть: если нет женщин, кто ж тогда женские роли исполняет? Лазарет — прочитал я. Ты смотри, все условия. Ещё кабак, но уже с названием — «Пятницкая».
Одно из зданий стояло как-то обособленно. У входа были привязаны осёдланные лошади. У дверей с винтовкой в руках замер солдатик — молодой, безусый, в форме, которой я никогда раньше не видел: серый суконный мундир с медными пуговицами, фуражка с кокардой в виде скрещённых кирок, за спиной тощий ранец. Форма сидела на нём мешком, сапоги были не по размеру, и он то и дело переминался с ноги на ногу, но винтовку держал цепко, по-настоящему. Лицо у него было бледное, осунувшееся — видно, служба здесь не сахар. Над дверью висела вывеска: «Полицейский участок». Рядом, на углу, стояла низкая лавка с прорезями для рук и ног — явно для порки. Сурово у них тут.
Я уже хотел было двинуться дальше, как заметил на углу здания призрака. От нечего делать он пугал воробьёв. Только те соберутся в стайку и начнут клевать конский навоз — призрак выскакивает из-за угла и врезается в их стайку. Не знаю, видели ли воробьи призрака, но в разные стороны они разлетались шустро. Резко свернув к полицейскому участку, я заторопился за угол.
— Подальше отойди! — вдруг заорал постовой. — Дышать нечем — все углы зассали! Надо на собрании этот вопрос поднять.
— Чего не у тела? — обратился я к притаившемуся призраку. На меня он никакого внимания не обратил. — Эй, алё! Не у тела, говорю, чего?
— Я? — призрак медленно повернулся в мою сторону. — Ты это мне? Ты меня видишь? Или я ожил?
— Не ожил, — ответил я. — Но тебя вижу. Не у тела — чего?
— Так у тела, — указал он на стену. — Ужин принесут — увидят, что помер. А пока так.
— В камере, что ли? — сочувственно поинтересовался я.
— Ага. Запороли.
— То есть?
— Розгами, — как-то безразлично отозвался призрак.
— За что так сурово?
— Ай... Заработать хотел побыстрому. Оно ведь как: в нашем деле, когда повезёт, а когда нет. Мне вот не повезло. Почти. Уехать не успел — полиция у них чётко сработала. Да не пожадничал бы — уехал. Мало золотишка показалось, решил ещё и деньжат срубить. — Призрак умолк.
— Так понимаю, золото не копал?
— Я дурак? — призрак сильно удивился. — Телеграмму послал, с местного почтамта. Не учёл, что в первую очередь почтамт и будут проверять. — Он безнадёжно махнул рукой. — Кто ж знал, что у них так дело поставлено? Республика, блин, со своими законами.
— Что за телеграмма-то?
— Ну, вроде как предупреждают местных властей, что казаки едут разгонять всю эту республику. Народ повёлся: золотишко подешевке спихнули да тикать. Думаешь, жилья свободного много чего? Дёру дали — кто через Китай, кто через тайгу. Я думал, и кабатчики местные поведутся, думал, сейчас подешевке у них всё скуплю. А меня полиция загребла. Да порку назначила. Вот, не выдержал. — Призрак развёл руками.
— Понятно, — ухмыльнулся я. — Кладбище знаешь где?
— А вот по тропке. К лазарету, а там увидишь — ограды нет, но его видно. Камни рядком стоят. Мрут здесь людишки, как мухи.
Призрак потерял ко мне всякий интерес. Ну, а я двинулся по тропинке к кладбищу, ещё совершенно не понимая, что буду делать.