Есть один парадокс, который долго не давал покоя исследователям античности. Жак Ле Гофф когда-то сформулировал его предельно точно: чудесное — это «противовес обыденности и размеренности повседневной жизни». Иными словами, чудо существует там, где кончается рутина. Но что делать с эпохой, где это правило перестаёт работать? Где чудесное не противостоит повседневности, а буквально срастается с ней, становится её частью — такой же привычной, как утренний рынок или визит к врачу?
Именно это происходило в Римской империи II века нашей эры.
Рим той эпохи — это не монолит. Историк Фаддей Зелинский называл его «удивительным примером органичной спаянности при невероятных различиях отдельных своих частей». Запад, Восток, варварская периферия — все они несли в общий котёл собственные представления о сверхъестественном, и из этого смешения возникало нечто качественно новое: синкретичное чудесное, которое всё глубже проникало в частную жизнь человека. Римлянин той поры был освобождён от прежних занятий — войны, земледелия, управления общиной — и оказался наедине с расширившейся частной жизнью, которую нужно было как-то осмыслять, наполнять, организовывать. В этот зазор хлынуло иррациональное.
Наш главный источник здесь — Лукиан из Самосаты, сириец по происхождению, грек по языку, скептик по темпераменту. Он писал во II веке, и его сатирические диалоги — «О сирийской богине», «Любители лжи, или Невер», «Александр, или Лжепророк» — это не просто литература. Это, по выражению исследователя его творчества А. И. Зайцева, прямой, резкий разговор о «животрепещущих проблемах жизни», среди которых легковерное увлечение невероятным занимало далеко не последнее место. Лукиан смотрит на чудесное с иронией, порой с презрением — но именно поэтому он фиксирует его с такой точностью. Насмешник всегда хорошо знает предмет своей насмешки.
---
Чудесное в повседневности имело три измерения. Первое — мир высших сил: богов, духов, привидений. Второе — обычная человеческая жизнь с её болезнями, страстями и тревогами. Третье — люди-посредники, те, кто претендовал на роль проводника между двумя первыми мирами.
Начнём с богов. В трактате «О сирийской богине» Лукиан описывает явления, которые происходят регулярно, по расписанию. Каждый год из Египта в Библ приплывает голова, плывущая по морю семь дней — «всё это похоже на настоящее чудо». Каждый год река Адонис меняет цвет, становясь кровавой: «рассказывают, что в эти дни на Ливане получает рану Адонис и что его кровь, стекая в реку, меняет её цвет». Характерная деталь: один местный житель объяснял рассказчику истинную причину — почвы с примесью сурика, которые смываются в реку. Но «большинство думает» иначе. Рациональное объяснение существует, оно известно — и всё равно побеждает мифологическое. Чудо удобнее. Чудо теплее.
Духи и привидения — отдельная история. В «Любителях лжи» один из собеседников говорит, что «лично созерцал духов не однажды, а тысячу раз». Другой, отвечая скептику, восклицает: «Ты думаешь, что ничего такого не происходит, несмотря на то что все, можно сказать, это видят?» Призрак, обитающий в доме. Статуя, сходящая с пьедестала и прогуливающаяся по саду. Те же духи, излечивающие от лихорадки. Всё это — не страшные сказки для детей. Это рассказы взрослых людей о том, что они считали своим личным опытом. Духи стали «достаточно повседневным явлением» — формулировка парадоксальная и точная одновременно.
---
Второе пространство — повседневная жизнь с её телесными нуждами. Болезни лечили магически. «Если поднять левой рукой с земли зуб землеройки и привязать его к только что содранной шкуре льва и затем обмотать этой шкурой ноги, боли сейчас же прекращаются» — это не цитата из гримуара, это медицинский совет, который один человек даёт другому в светской беседе. Когда собеседник возражает, ему отвечают с искренним удивлением: ты не признаёшь даже самых очевидных вещей — «изгнание лихорадок, чарование пресмыкающихся, врачевание бубонов и прочее, проделывающееся теперь и старухами». Практика была широко распространена. Любовная магия — тоже. Маг, дождавшись нарождающейся Луны, роет яму, вызывает Гекату с Кербером, низводит Луну, лепит из глины фигурку Эрота — и вскоре нужная женщина стучится в дверь. Это рассказывается без тени сомнения, как рассказывают о чём-то, что все вокруг делают и в чём никто особенно не сомневается.
---
Третье пространство — посредники. Маги, прорицатели, толкователи знамений. И среди них — обманщики, которых Лукиан описывает с особым удовольствием. Александр из Абонутиха провозгласил себя пророком некоего змеевидного бога Гликона, «сына» Асклепия. Его технология проста: он (незаметно) вскрывал запечатанные таблички с вопросами, читал их, составлял ответы — и возвращал запечатанными, «к большому удивлению получавших». Работало безупречно. Города переполнялись людьми, которых Лукиан, не стесняясь в выражениях, уподоблял баранам.
Но тут он останавливается и смягчается. «Говоря правду, нужно простить этим пафлагонцам и жителям Понта, людям "толстым" и необразованным, что они были обмануты» — при тусклом свете они видели, как голова якобы-бога-змеи «действительно разевает и закрывает пасть». Чтобы не поверить, говорит Лукиан, нужен был «какой-нибудь Демокрит или Эпикур». То есть — философ. Человек с выработанной критической дистанцией по отношению к видимому. Таких было мало. Густав Лебон много веков спустя скажет о толпе то, что Лукиан понимал интуитивно: «блуждая всегда на границе бессознательного, легко подчиняясь всяким внушениям, толпа, лишённая всяких критических способностей, должна быть чрезвычайно легковерна. Невероятное для неё не существует».
---
Всё это складывается в картину, которую трудно назвать иначе как повседневным иррационализмом. Чудесное не было для римлянина II века чем-то далёким, праздничным, исключительным. Оно жило рядом — в реке, которая краснеет каждый год, в статуе, которая гуляет ночью по саду, в зубе землеройки, намотанном на ногу. Оно не требовало специального усилия веры. Оно просто было частью мира — такой же его частью, как базарный день или послеобеденный сон.
Лукиан задается вопросом: что заставляет людей не просто верить в чепуху, но и самим с наслаждением сочинять небылицы?. Он разделяет поэтов, чья ложь необходима для красоты слога, и жителей городов, которые выдумывают чудеса ради престижа своей родины. Но была и третья категория — люди с «врожденной любовью ко лжи». Они обманывали без причины, ради самого процесса. И таких в Римской империи было предостаточно.
В итоге, повседневная жизнь римлянина превратилась в специфическую атмосферу иррационализма. Чудеса не обладали объективным бытием, но они существовали в головах людей, а значит — определяли их поступки, страхи и надежды. Это был мир, где критический разум проигрывал уютному и вожделенному обману.
Лукиан закончил свой памфлет об Александре, уверенный, что его едкий смех станет противоядием от безумия. Он разоблачил механизмы, показал конский волос, дергающий за челюсть глиняного бога, и высмеял глупость толпы. Он победил, не так ли?
Но спустя почти два тысячелетия, в 1962 году, в Констанце археологи извлекли из земли мраморную статую. Это была змея с длинными волосами и внимательным взглядом. Тот самый Гликон.
Глиняный бог Александра, над которым так издевался Лукиан, пережил своего разоблачителя. Сатирик оставил нам текст, а шарлатан оставил нам Бога. Гликон до сих пор смотрит на нас из музейных витрин, напоминая о том, что в битве между острым разумом и красивой ложью у разума всегда есть только слова, а у лжи часто — вечность и мрамор. Выходит, чудо действительно произошло, просто совсем не так, как того ожидал пророк, и уж точно не так, как того хотел Лукиан.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.