– Мам, тебе же пенсия пришла? – Карина еще не разулась, а уже спрашивала.
Я варила пшенную кашу, самую дешевую крупу, ту, что продается по акции. Конечно, пришла. Куда ей деваться, пенсии-то.
Надо сказать, раньше я жила иначе. Работала на почте, работу свою любила. Потом колени сдали, мне оформили инвалидность, и я осталась дома. В однушке на первом этаже с видом на помойку и тополь за окном.
Карина жила через двор в панельной пятиэтажке с мужем Павлом и дочкой Полей. Удобно, как Карина говорила. Удобно забегать.
Она и забегала. Раз в месяц, день в день, как по расписанию.
Я ее любила, конечно. Дочь же, единственная. Крепкая, приземленная, с тяжелыми черными волосами, собранными в хвост. Вздыхала она всегда так, что хотелось спросить: случилось что?
***
В тот раз Карина села за кухонный стол и, как и всегда, начала со вздоха. Потом пошли слова:
– Полинке на танцевальный нужно форму купить, обувь специальную. Ты пойми, это для ребенка.
Я понимала, всегда понимала. Открыла шкафчик, достала конверт. Отсчитала, оставила себе ровно столько, чтобы хватило на продукты, на проезд и на лекарства для колен.
Карина взяла деньги, пересчитала, нахмурилась.
– Мам, тут мало. Серьезно? У Поли же еще рюкзак порвался, нужен новый. Ты что, не можешь нормально подготовиться? Я же предупреждала.
Она говорила это ровным голосом, как говорят очевидные вещи, которые не требуют ни спора, ни сомнения. Я быстро заморгала – привычка с детства, когда нервничаю, веки начинают подрагивать, ничего не могу с собой поделать.
– Мне на таблетки тогда не хватит, – сказала я тихо.
– Мам, – Карина вздохнула опять, тяжело, театрально, – таблетки подождут. Ребенку расти надо.
Мы еще поговорили, ни до чего не договорились, и она ушла.
***
Через месяц пришла не Карина, а Поля.
Первоклашка в мятой курточке с рюкзаком за спиной стояла на пороге, шмыгала носом и протягивала мне полиэтиленовый пакет.
– Бабуль, мама сказала забрать. Сказала, ты знаешь.
Я знала. Конечно, знала. Каждый раз одно и то же: конверт, пересчет, вздох. Но чтобы ребенка прислать, этого раньше не было.
Поля прошла в комнату, села на диван, болтая ногами. Я пошла за конвертом. Пока доставала деньги из шкафчика, задела локтем солонку, та покатилась по столу, упала на пол. Пальцы не слушались, и что-то незнакомое поднималось откуда-то из живота.
Я вложила деньги в пакет, завязала. Поля взяла его обеими руками, аккуратно, как учили.
– Бабуль, а почему у тебя на столе ничего нет? – спросила она, оглядывая кухню.
На столе правда ничего не было. Холодильник гудел впустую, я не покупала продукты уже неделю, растягивала пшенку и макароны.
– Бабушка на диете, – сказала я и попыталась улыбнуться.
Поля посмотрела на меня снизу вверх. Серьезно так посмотрела, по-взрослому.
– Передай маме, – сказала я, – в следующий раз пусть сама приходит.
Поля кивнула, прижала пакет к груди и ушла. Я смотрела из окна, как она перебегает двор, перепрыгивая лужи. Новый рюкзак подпрыгивал на спине.
***
Вечером того же дня зашла Антонина, соседка. Она всегда заходила ко мне в домашних тапках. Антонина принесла мне щи в контейнере, поставила на стол и участливо сказала:
– На вот, поешь. А то я на тебя смотрю – одни глаза на лице.
Я открыла контейнер. Пар поднялся, запахло капустой, укропом и чем-то таким домашним, что защипало в носу.
– Ты когда в последний раз ела нормально? – спросила Антонина, усаживаясь на табуретку, которая скрипнула под ней.
Я промолчала. Антонина тяжело вздохнула.
– У меня сестра так же, – сказала она, не глядя на меня. – Кормила Лешку, взрослого лба, до последнего. Он работать не хотел, а ей неудобно было отказать. Сын же. А потом он ее выгнал. Вот так, выгнал, да и все.
Я слушала, ела щи, горячие, густые, с разварившейся картошкой. Ложка подрагивала в пальцах. Антонина говорила про сестру, а я думала. И впервые поймала себя на мысли, а если просто не открыть дверь? Если сказать «нет»?
Мысль была такая острая, что я вздрогнула.
В тот вечер Карина позвонила. Голос ее был резкий, высокий:
– Ты что Полине сказала? Она пришла и говорит: «Бабушка сказала, чтобы ты сама приходила». Ты ребенка поставила в неловкое положение! Она плакала!
Я молчала. Карина дышала в трубку, ждала.
– Мама, ты меня слышишь?
– Слышу, – сказала я. – Спокойной ночи, Карина.
И повесила трубку. Впервые повесила трубку первой.
***
Карту я оформила через два дня после того вечера. Впервые в жизни, раньше пенсию всегда получала на почте наличными и складывала в конверт.
Пальцы не слушались, пока стояла в очереди в банке. Пожилая сотрудница в очках спросила:
– Вам помочь заполнить?
И я кивнула, потому что буквы прыгали перед глазами. Открыла счет и написала заявление на перевод выплат.
А потом пришла Карина. Не одна, с Павлом и Полей. Я открыла дверь и сразу все поняла. Карина стояла впереди, раскрасневшаяся, с телефоном в руке. Павел маячил за ней. Мялся на пороге, смотрел мимо меня. Поля держала его за руку и прижималась к отцовскому боку.
– Мама, нам надо поговорить, – начала Карина и прошла в комнату, не дожидаясь приглашения.
Как к себе. Впрочем, она всегда заходила ко мне как к себе. Села на мой диван, закинула ногу на ногу.
– Ты нас бросила, – сказала Карина.
Голос ее звучал ровно, как будто репетировала.
– Тебе внучка не нужна. Мы еле концы с концами сводим, а тебе все равно.
Павел стоял у двери, Поля села рядом с мамой.
– Ты же мать, – продолжала Карина, повышая голос. – Ты обязана помогать. Мы не можем одни тянуть. Павлу платят копейки. У Поли скоро день рождения...
Я слушала. Смотрела на ее телефон в чехле со стразами, он лежал на диване экраном вверх, экран большой, новый. Потом перевела взгляд на Павла, и мне вспомнилось, как Антонина сказала как бы между делом:
– На складе у железнодорожников платят неплохо, зять твой, кажется, там трудится?
Тогда я не придала значения. Сейчас – придала. А Поля, которая все это время смотрела в пол, вдруг подняла голову.
– Мам, а папа же вчера телевизор привез. Большой. Ты сказала, теперь мультики будут как в кино.
Никто ничего не сказал, Карина дернулась и скосила глаза на дочь.
– Полина, помолчи, – сказала она быстро, сквозь зубы.
Но Поля уже сказала. И я уже услышала.
Я посмотрела на Карину. Потом на Павла, он стоял, опустив голову, и краска заливала ему лицо и шею. Ну, хоть ему стыдно, и то ладно.
Я перестала моргать. Просто смотрела на Карину, потом на Полю, потом на ящик комода, и все стало очень простым, как задачка из первого класса. Поднялась с табуретки, прошла к комоду. Открыла нижний ящик, где раньше лежал конверт с наличными.
Конверта больше не было. Вместо него лежала банковская карточка, которую я завела впервые в жизни.
– Карина, – сказала я, – я открыла карту. Пенсия теперь приходит на счет. Наличных в доме больше нет. И не будет.
Карина уставилась на меня с открытым ртом, потом сглотнула.
– Ну так переведи мне! – потребовала она.
– Нет, – я задвинула ящик комода. – Пока ты не образумишься, не получишь от меня ни рубля. Павел неплохо получает, и ты это знаешь лучше меня.
Павел дернулся, будто его ткнули в бок. Посмотрел на жену, потом на меня. Ничего не сказал, взял Полю за руку, легонько потянул к двери. Поля встала, послушная, непонимающая.
– Ты нас предала, – сказала Карина.
Губы у нее тряслись, но голос был жестким, колючим.
– Родную дочь. Родную внучку…
Она встала, схватила телефон с дивана и прошла мимо меня к двери. Павел уже вышел с Полей. Карина остановилась на пороге, обернулась.
– Не звони мне, – бросила она. – Ты для меня больше не мать.
И ушла.
***
Снег сошел только к началу апреля. На балконе у меня стояла рассада помидоров. Антонина дала семена, и я высадила их в обрезанные молочные пакеты. Ростки были тонкие, бледно-зеленые, но живые.
От Карины не было ни звонка, ни стука в дверь. Антонина рассказывала, что та жаловалась соседкам, мол, мать бросила, пожалела копейку для внучки. Что-то похожее на вину шевелилось у меня внутри, но тут же затихало, стоило открыть холодильник.
А там теперь были и молоко, и масло, и яйца, и сыр, который я не покупала года два.
Павел стал заходить сам. Молча ставил пакет с продуктами на стол, мялся у порога, потирал курносый нос. Раз в месяц приводил Полю на выходные. Она рисовала у меня на кухне, ела оладьи с вареньем и рассказывала про школу.
Карина так и не пришла. Конфликт не рассосался, не затих, не забылся. Она меня не простила. А я… Мне не по себе. Родная дочь же.
Может, мне стоит к ней сходить и попытаться наладить отношения?