Я своего Дениса дважды на свет рожала. Первый раз – как положено, в районной больнице, под крик акушерки и запах хлорки. А второй – обманом, дорогие мои. И до сих пор не знаю, какие роды оказались тяжелее.
В нашем Дымкове его с детства звали «золотые руки». Муж мой Коля сам научил сына и рубанок держать, и станок токарный крутить, и по дереву резать. Дениска еще мальчонкой мог табуретку собрать так, что соседи приходили щупать, не скрипнет ли. Не скрипела.
Коля тогда посмеивался в усы и говорил:
– Порода наша, Тома. Руки помнят.
А потом мы Колю потеряли, чуть позже Денис женился на Катерине из района, и какое-то время все шло ладно. Жили они в отдельном доме по соседству.
Только с прошлой зимы, как Катерина собрала вещи и ушла, от парня осталась тень. Запил, из дома не выходит, его часть огорода лебедой заросла по пояс, калитка перекосилась. Раньше сам бы починил за полчаса, а теперь мимо проходит, будто не видит.
Я носила ему щи, стучала, просила, а он из-за двери кричал, чтобы убиралась. Мне бы, может, смириться. Только материнское сердце, оно ведь не по уму живет. Оно по тревоге.
Впрочем, тогда я еще уговаривала себя, что все обойдется. Что переболеет, оттает. Мелькнула мысль – а если схитрить?. Но я ее от себя отогнала. Нехорошо это, обманывать родного сына. Нехорошо.
Весна в тот год выдалась ранняя, снег сошел быстро, грязь по дорогам стояла непролазная. Я пришла к Денису с кастрюлей, как и обычно. Поднялась на крыльцо, под ногами хрустнула пустая бутылка, откатилась в сторону.
Я стукнула в дверь.
– Денис, открой. Поесть принесла.
Тишина. Потом из-за двери послышался его глухой голос:
– Уйди, мам. Не надо мне ничего.
– Дениска, щи свежие, с говядиной...
– Сказал – уйди! Не лезь!
Голос его был злой, хриплый. Я стояла на крыльце, держала кастрюлю обеими руками, а пальцы мерзли. Весна весной, но ветер с реки дул ледяной. Поставила кастрюлю у двери, спустилась с крыльца, ноги подгибались, стали как ватные.
Я пошла домой мимо его сарая. Дверь нараспашку, внутри висела паутина, инструменты покрылись ржавчиной, Колин токарный станок стоял в углу, накрытый старой клеенкой. Раньше Денис каждую субботу там что-нибудь мастерил, стружка летела, пахло свежим деревом. Теперь пахло сыростью.
И вот тогда, дорогие мои, я решилась. Пусть будет стыдно, но живой сын дороже честной матери.
Пошла к Рае, соседке через два дома. Рая – баба добрая, шумная, в цветастом халате зимой и летом, через слово у нее «ну ты подумай!». Я ей говорю, мол, Рая, забор у тебя и правда покосился, давно вижу. Попроси Дениса помочь. Только не от меня, от себя попроси. Скажи, что мужиков-то в деревне не осталось, а тебе одной не справиться.
Рая покивала, глаза округлила:
– Ну ты подумай! А он пойдет?
– Пойдет, – сказала я. – Он чужим отказывать не умеет. Только своим.
На следующий день Рая постучала к нему. Я из-за плетня наблюдала, присела на корточки, чтоб не заметил. Сначала Денис буркнул что-то из-за двери. Рая не отступала, голос у нее такой, что стену прошибет. Через четверть часа он вышел, небритый, в грязной куртке, глаза мутные. Но вышел.
У Раи он провозился до вечера. Забор и впрямь еле держался, колья подгнили, поперечины болтались. Денис рубил новые колья, вбивал, подтягивал проволоку. Руки-то помнят, куда деваться, к закату выпрямился, отряхнул ладони.
Рая вынесла ему молока парного, он выпил, не поблагодарил, но и не огрызнулся.
Вечером я видела, что он вернулся домой не через заднюю калитку, а через двор. Медленно. Мимо сарая прошел, остановился. Постоял. Не зашел, но постоял, и это было больше, чем за последние месяцы.
Ночью я лежала без сна, перебирала пальцами край одеяла. В голове крутилось: сработало. Один раз сработало. А дальше что? Нельзя же каждый день чужие заборы чинить.
К маю Денис снова закрылся. Несколько дней после забора он вроде бы оживал, мусор из дома вынес, крыльцо подмел. А потом я прошла мимо его окна, увидела: сидит за столом, перед ним стоит бутылка, а лицо такое, будто ему все равно, утро сейчас или ночь. Мне стало так тяжко, что я на минуту остановилась, вцепилась в штакетник и стояла так, пока в глазах не прояснилось.
Тогда я придумала второе. У Дениса был друг Пашка, они с детства вместе росли, в школу ходили, потом Пашка уехал в район, устроился на завод. Они давно не виделись. Я раздобыла номер через знакомых, позвонила.
– Паш, это тетя Тома. Денис просил тебя заехать. Скучает, говорит, но сам стесняется звонить.
Наврала, конечно, Денис никого не просил и ни по кому не скучал. Но Пашка поверил, парень он простой, незлобивый. В субботу прикатил на старом уазике, весь в мазуте, с улыбкой.
Денис сначала не открыл, Пашка стучал, звал, потом просто сел на крыльцо и стал ждать. Через час дверь скрипнула, Денис вышел, скулы сжаты, глаза в одну точку. Но Пашка обхватил его, хлопнул по спине, затараторил про завод, про жизнь, про общих знакомых.
Они сели во дворе на лавку, Пашка достал термос, разлил по кружкам. Сидели они до темноты.
Я подглядывала из окна кухни, прижавшись лбом к стеклу. Денис почти не говорил, но слушал, и это уже было много. Пашка размахивал руками, смеялся, рассказывал что-то.
Потом Денис вдруг спросил:
– Ты сам приехал? Или мать позвонила?
Пашка замялся всего на секунду, но Денис заметил. Пашка ляпнул:
– Да тетя Тома сказала, что ты звал...
Денис ничего не ответил, встал и ушел в дом. Пашка посидел еще, потоптался, потом уехал. Я провожала его уазик глазами, и в животе ворочалось тяжелое, гадкое чувство.
На следующее утро Денис пришел ко мне. Я обрадовалась было, впервые за месяцы сам пришел. Но он стоял на пороге с таким лицом, что я попятилась. Скулы ходили желваками, руки засунуты в карманы, плечи подняты к ушам.
– Ты Пашке звонила?
– Дениска, я...
– Я тебя спрашиваю. Ты ему звонила?
Я отвела глаза, кивнула.
И тут он заговорил. Тихо, без крика, а от этого было еще хуже:
– Ты мне жизнь испортила, мам. Понимаешь? Держишь тут, как привязанного. Я бы уехал давно, начал заново. А ты со своими щами, со своей заботой лезешь и лезешь. Мне не нужна твоя помощь. Мне вообще ничего не нужно.
Развернулся и ушел. Дверь за ним закрылась беззвучно, будто он уже не считал нужным даже злиться.
Я села на табурет на кухне. Руки тряслись. За окном куст сирени зацветал, фиолетовые гроздья висели тяжелые, мокрые после дождя. Красиво. Только мне было не до красоты.
Ну и что теперь, Тамара? Сын сказал – не лезь. Взрослый мужик, имеет право. Может, послушаться? Может, отступить?
А потом ночью я встала попить воды, выглянула в окно. И увидела, что Денис стоит у сарая. Один, в темноте. Не заходит, просто стоит, руки вдоль тела, голова опущена. Стоит и стоит, будто ждет чего-то.
И я поняла, что я не отступлю. Пусть он потом меня ненавидит, лишь бы жил.
Через несколько дней я взялась за сарай. Пришла к сыну на участок, вытащила старые ящики, выгребла хлам, который копился со времен Коли. Соседский мальчишка помог доски перетащить. Колин токарный станок я освободила от клеенки, протерла тряпкой, поставила ближе к свету, у самого входа. Рядом на полку, где Коля всегда держал чертежи, я положила фотографию.
Старую, выцветшую: Коля и маленький Дениска на речке, с удочками. Дениске там от силы лет пять, щербатый, загорелый, счастливый. Коля обнимает его за плечо, щурится от солнца.
Мне самой эту фотографию было больно трогать. Руки не слушались, когда ставила на полку, пальцы соскальзывали с рамки.
Потом я дождалась, когда Денис выйдет за водой к колодцу, он хоть и закрылся, но воду носил, без воды-то никак. И в этот момент к забору подошла Рая, я ее попросила. Мы стояли у сарая, дверь нараспашку, станок блестел смазкой на солнце.
– Раечка, тут вот какое дело, – сказала я погромче, чтоб слышно было. – Помнишь, Михалыч из района спрашивал, нет ли у кого станка токарного? Я ему обещала Колин продать. Мне-то он ни к чему, только место занимает. Михалыч в четверг заедет заберет.
Рая захлопала глазами, она-то знала, что никакой Михалыч ничего не спрашивал. Но я ей заранее объяснила, что к чему. Рая, надо отдать ей должное, сыграла неплохо:
– Ну ты подумай! Колин станок-то! А может, пригодится еще?
– Кому пригодится, Рая? Денису не нужно, а мне и подавно.
Я краем глаза видела, что Денис остановился у колодца. Ведро поставил на сруб, а сам замер. Слушал.
Я продолжала спокойно, буднично:
– Михалыч хорошую цену дает. А станку стоять без дела – только ржаветь. Коля бы понял.
Вот на этих словах Денис пришел в движение. Бросил ведро, вода плеснула на сапоги, он не заметил. Подошел к сараю, встал перед входом, лицо его пошло пятнами, ноздри раздувались.
– Ты отцовское продаешь?
Голос был тихий, но такой, что у меня ладони взмокли.
– Дениска, а что ему тут стоять...
– Батя бы понял? Ты правда так думаешь? Батя бы понял, что тут все сгнило?
Он шагнул внутрь, увидел фотографию на полке. Замер. Снял, держал обеими руками, и пальцы у него дрожали, я видела. Потом положил обратно, осторожно, как хрупкую вещь. Повернулся к станку.
– Никакому Михалычу. Слышишь? Никакому.
И начал работать. Снял кожух, осмотрел направляющие, полез за масленкой. Руки двигались сами, точно, уверенно, как будто и не было этих месяцев. Я стояла в стороне, не дышала. Рая тихо ушла, прижимая ладонь ко рту.
Денис провозился до темноты. Я принесла ему хлеба и молока, поставила на верстак, он не отвлекся, только кивнул. Станок к вечеру гудел ровно, Денис точил что-то пробное, стружка летела, пахло машинным маслом и свежим деревом. Как раньше. Как при Коле.
Я вышла во двор. Над деревней стояли длинные июньские сумерки, ласточки носились под крышей, пахло скошенной травой с дальнего луга. Из сарая доносился ровный гул станка.
Я стояла, мяла подол, вроде бы получилось, но какой ценой? Ведь я обманула. Не один раз, трижды. Забор Раин, Пашку, теперь про станок. Все подстроила, все разыграла, как по нотам.
А может, права была? Вон он, работает, живой, руки помнят.
Только одна мысль не давала покоя, что будет, если узнает?
Лето прошло. Денис починил сарай, подправил калитку, взялся за соседские заказы: кому наличник выточить, кому табурет. Бутылки из-под крыльца исчезли. Он побрился, подстригся, глаза стали яснее. Иногда заходил ко мне поужинать, молча, но заходил. Я кормила его картошкой с укропом и солеными огурцами, а сама боялась лишнее слово сказать.
Рая не выдержала к середине августа. Рая, она ведь добрая, но язык у нее без привязи, я знала это с самого начала. Я на это и рассчитывала когда-то, а потом забыла, за радостью забыла.
Что именно она ему рассказала, я не знаю. Знаю только, что в один вечер Денис не пришел на ужин. И на следующий не пришел. И через неделю тоже. Я ходила мимо его дома, видела, что свет горит, станок в сарае работает. Живет. Но ко мне ни шагу.
Рая приносила мне молоко, ставила банку на крыльцо и уходила, даже не стучала. Глаза отводила.
Через две недели Денис пришел. Сел на ступеньку крыльца, в дом не зашел. Я вышла, села рядом. Между нами было полметра, но казалось, что между нами овраг.
– Я знаю, что ты все подстроила, – сказал он спокойно, глядя перед собой. – Забор у Раи. Пашку. Станок. Михалыча никакого не было.
Я молчала.
– Зачем, мам?
– Ты погибал, Дениска.
– Это мое дело.
– Ты мой сын.
Он помолчал. Встал, отряхнул колени, посмотрел на меня, не зло, не с обидой, а как-то устало, будто постарел разом.
– Я не маленький, мам. Не надо за меня решать.
И ушел. Не хлопнул калиткой, прикрыл аккуратно.
С тех пор он приходит, но реже. Разговоры наши стали короткими, осторожными, будто оба боялись лишнее сказать. Работает, не пьет, соседи хвалят. Станок Колин гудит по субботам, стружка летит. Живет.
А между нами легла трещина. Тонкая, может, незаметная со стороны. Но я-то чувствую. Каждый раз, когда он уходит и прикрывает за собой калитку, я стою на крыльце и думаю одно и то же.
Скажите, милые мои, имеет ли мать право обманывать взрослого ребенка, если видит, что он гибнет? Или даже ради спасения нельзя?