Ночь была густой и липкой от тумана, когда мы вылетели на вызов. В салоне «скорой» дребезжал какой-то инструмент, и этот звук в тандеме с сиреной задавал ритм моему пульсу. На заднем сиденье — женщина, тридцать восемь недель, вторые роды. Но всё пошло не по учебнику.
— Дыши, Лена, дыши глубже, — повторял я, хотя сам чувствовал, как внутри всё сжимается.
Машина подпрыгнула на ухабе, и в этот момент она закричала так, что звук, казалось, физически ударил меня в грудь. Я сразу понял: времени до стационара нет. Схватки шли одна за другой, почти без пауз.
Я крикнул водителю: «Тормози! Вставай на обочине, рожаем здесь!»
Машина замерла, окутанная синим свечением мигалок. В тесном пространстве, залитом холодным светом люминесцентных ламп, всё вдруг стало предельно резким. Запах антисептика, тяжелое дыхание Лены и ледяное спокойствие, которое всегда приходит ко мне в моменты самого высокого напряжения. Это защитный механизм — когда эмоции выключаются, остаются только руки и алгоритмы.
Ситуация была критической: предлежание было тазовым, и ребёнок шел тяжело. В таких условиях, без операционной под боком, это превращается в борьбу за две жизни одновременно.
— Давай, ещё раз! — я видел, как пот градом катится по её лицу.
Секунды растягивались в часы. Пальцы чувствовали каждое движение плода, каждое сокращение мышц. Когда показались плечики, я понял, что есть риск защемления головки. Это тот самый момент «икс», когда у тебя нет права на дрожь в руках. Нужно было действовать быстро, но с ювелирной точностью.
Я применил специальный прием, буквально выпроваживая новую жизнь в этот холодный мир. И вот — тишина. Самая страшная тишина на свете, которая длится мгновение, но выжигает изнутри.
Я быстро очистил дыхательные пути. Раз, два... И тут раздался крик. Сначала тонкий, похожий на мяуканье котенка, а потом — мощный, заливистый, возвещающий о том, что этот человек пришел сюда всерьез и надолго.
— Мальчик, — выдохнул я, чувствуя, как по спине пробежал запоздалый озноб.
Я приложил его к груди матери. Лена плакала, я улыбался, глядя в окно на пустую ночную трассу. Водитель Петрович приоткрыл перегородку, заглянул в салон и, увидев нас, просто снял кепку и перекрестился.
Мы доехали до роддома через двадцать минут, но для меня эта поездка была длиннее, чем вся предыдущая смена. Когда я передавал их дежурной бригаде, ко мне подошла акушерка и спросила:
— Ну как вы там?
Я посмотрел на свои руки — они наконец-то начали слегка подрагивать.
— Нормально, — ответил я. — Обычный вторник.