Марина стояла у зеркала в ванной и впервые за долгое время поняла простую вещь. Муж не называл её «красавицей» уже полгода.
Она провела пальцем по щеке. Там, где раньше была гладкая кожа, теперь пролегла маленькая складка. Тонкая, едва заметная. Но Марина её видела.
Зеркало висело тут ещё со времён ремонта, который они делали в девяносто девятом. Тогда Андрей приходил с работы, обнимал её прямо в прихожей и говорил: «Здравствуй, красавица моя». Она фыркала, отмахивалась, просила не мешать варить борщ. А теперь он приходил, целовал в висок и шёл переодеваться.
Ничего не изменилось. И всё изменилось.
Она присела на край ванны. Сорок шесть лет. Две дочери уже жили отдельно: младшая в Питере училась на архитектора, старшая родила в прошлом году. У Марины появилась привычка смотреть в окно и думать о том, куда ушло время. Раньше такой привычки не было.
– Ты там уснула? – крикнул Андрей из кухни.
– Сейчас.
Она вышла. Он сидел с газетой, в старом свитере, который она связала ему лет пятнадцать назад. Свитер сел, протёрся на локтях. Андрей не хотел его выбрасывать.
– Картошку жарить?
– Угу.
И всё. Ни «красавица», ни «солнце моё», ни даже «Маришка». Просто «угу», как будто между ними натянули невидимую плёнку.
Подруга Лиза сказала ей на следующий день за кофе:
– Ты просто устала. Сходи к косметологу. Я у Натальи Петровны обновилась, меня муж два дня не узнавал.
– Это хорошо или плохо?
– Дура ты, Марина. Это отлично.
Лиза достала телефон и показала фотографии «до» и «после». Марина посмотрела. Разница была. Не то чтобы другое лицо, но более свежее. Как будто человек в кой то веки выспался.
– Сколько стоит?
– Не скажу. Ты откажешься. Запишись, а потом думай.
Марина записалась в тот же вечер. Салон назывался «Аврора», находился в центре, на Тверской. На сайте улыбались девушки с безупречной кожей и обещали «вернуть сияние молодости». Администратор назвала сумму, от которой Марине стало жарко. Она всё равно сказала «да».
Когда положила трубку, долго сидела на кухне в темноте. Андрей уже спал.
Неделя до визита прошла странно. Марина ловила себя на том, что разглядывает чужих женщин: в метро, в магазине, в парикмахерской, у врача в поликлинике. Пыталась угадать, кто сколько вложил в своё лицо. Находила следы ботокса у кассирши в «Пятёрочке» и думала: «Даже она».
Андрей вёл себя как обычно. Приходил в семь. Ел. Смотрел хоккей. Засыпал под шум телевизора. По субботам возился в гараже с машиной, которой было уже двенадцать лет.
Один раз он спросил:
– Ты чего такая?
– Какая?
– Задумчивая.
– Да так. На работе ерунда.
Он кивнул и отвернулся к экрану. Марина ждала, что он скажет ещё что-нибудь. Не сказал.
А вечером того же дня она заметила: Андрей куда-то исчез на полтора часа. Вернулся с пустыми руками, в лёгкой куртке, и от него пахло холодом и чем-то незнакомым. Машинным маслом? Деревом?
– Ты где был?
– По делу.
– По какому?
– Мужскому.
Он улыбнулся, но как-то криво. Марина тогда подумала: ну вот. Началось.
Всю ночь она лежала и слушала его дыхание. Представляла разное. Что он встречается с кем-то. Что ему скучно с ней, серьёзной, уставшей, в байковом халате. Что вот она, другая женщина: моложе, смеётся, носит короткие юбки. У неё нет морщин в уголках глаз.
Утром Марина твёрдо решила: идёт к косметологу. И не на одну процедуру, а сразу на три.
В день визита она надела длинное пальто, хотя было не очень холодно. И платок, и тёмные очки. Ехала в метро и чувствовала себя шпионкой.
Салон оказался белым, пахло эвкалиптом и деньгами. Девушка на ресепшене называла её «милая». Марину отвели в кабинет, уложили в кресло, включили мягкий свет. Косметолог, женщина лет тридцати, с фарфоровым лицом, долго щупала её кожу пальцами и говорила умные слова.
– Зоны лба, межбровка, гусиные лапки. Филлер в носогубки. Биоревитализация по всему лицу.
– А… это больно?
– Немножко. Но результат того стоит.
Марина закрыла глаза. Иголки кололи кожу, тихонько щёлкал аппарат. Косметолог работала молча, сосредоточенно, как хирург. Где-то играла ненавязчивая музыка без слов. Марина вдруг подумала, что Андрей не знает, где она. Она сказала ему утром, что идёт с Лизой в театр.
Первый раз за двадцать четыре года соврала по-настоящему.
Когда всё закончилось, косметолог подала зеркало. И вот тут Марина всё поняла неправильно.
Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Лицо опухло: губы, веки, лоб. Красные точки там, где кололи. Щёки – как будто ей надавали пощёчин. Косметолог улыбалась и говорила: «Так и должно быть, спадёт за три-четыре дня, потом будет красота».
Марина кивала. А внутри всё сжалось.
Она вышла на улицу, и первый же прохожий мужчина отвёл взгляд. Марина натянула платок до самых очков и пошла к метро, глядя под ноги. На эскалаторе какая-то девочка лет двенадцати сказала маме громким шёпотом: «Мам, смотри, тётя плачет». Марина не плакала. Просто глаза слезились от ветра. Или не от ветра.
В электричке она думала об Андрее. Как войдёт, как он посмотрит. Скажет: «Что с тобой?» И что она ответит? «Я боялась, что ты меня разлюбил, и пошла колоть себе щёки»?
Нет уж. Скажет: ударилась. Упала. Аллергия на новый крем.
Ключ повернулся в замке неожиданно громко.
– Марин, это ты?
– Я.
В прихожей горел свет. Пахло чем то странным – свежим деревом, лаком, канифолью. Она замерла, не снимая пальто. Андрей вышел из комнаты в носках и старом свитере. В руках у него была большая коробка, завёрнутая в крафтовую бумагу.
– Ты чего? – тихо спросила Марина.
– Постой.
Он убрал коробку, подошёл ближе, и она увидела, что он не удивляется её лицу. Просто смотрит, как обычно.
– Раздевайся. Пойдём на кухню.
– Андрей, я…
– Потом.
Он снял с неё пальто сам, аккуратно, как раньше. Повесил на крючок. Снял платок. Посмотрел на щёки, на губы, на красные точки. Сказал очень спокойно:
– Маришка. Это что?
Она открыла рот и не смогла ничего произнести. Слёзы сами потекли по припухшей коже, защипали ранки.
Андрей обнял её, прямо в прихожей. Она уткнулась ему в свитер – тот самый, протёртый, родной, пахнущий им самим.
– Пойдём.
На кухонном столе лежала коробка. Длинная, узкая, тяжёлая на вид. Андрей поставил её перед женой, сел напротив, сложил руки.
– Открывай.
– Что там?
– Открывай, говорю.
Марина развязала тесёмку. Бумага зашуршала. Внутри, в мягком чёрном чехле, лежала гитара. Тёмное дерево, перламутровые вставки вокруг розетки, лакированный гриф. Точно такая, о какой она мечтала в двадцать лет. Когда играла на чужой, потрёпанной, с лопнувшей первой струной, у костра в студенческом лагере в Карелии.
Тогда, в девяносто седьмом, такая гитара стоила как трёхмесячная стипендия. Марина её не купила. Вышла замуж, родила, купила холодильник, коляску, кроватку, первую школьную форму для старшей, велосипед для младшей, потом новый холодильник, потом плиту.
– Ты… – она дотронулась до грифа пальцем. – Ты с ума сошёл.
– Я копил. Год копил.
– Год?
– С прошлой зимы. По чуть-чуть откладывал. Помнишь, я в январе сказал, что премии не будет?
– Помню.
– Была премия. Я её спрятал.
Марина засмеялась. И заплакала. И снова засмеялась. Лицо щипало, но ей было всё равно.
Андрей достал из кармана маленький жёлтый кусочек пластмассы. Медиатор. На нём чёрными буквами было напечатано: «КИНО».
– И вот ещё. Нашёл на «Авито». Коллекционер какой-то продавал, с девяностых у него лежал.
Марина взяла медиатор двумя пальцами. Он был тёплый от его кармана.
– Зачем ты это, Андрюш?
Он помолчал. Посмотрел в окно, где уже темнело. Потом повернулся к ней.
– Ты стала серьёзная такая. Взрослая. Правильная. Я на тебя смотрю иногда и думаю: где моя Маришка, которая пела у костра? Которая на третьем курсе волосы зелёнкой покрасила, потому что денег на краску не было? Которая «Перемен» орала на всю общагу, пока комендантша не прибежала? Я её потерял куда-то.
– Я тоже.
– Ну вот. Я подумал: надо её вернуть.
Марина держала медиатор и смотрела на мужа. На морщинки у его глаз, которых двадцать лет назад не было. На седину в висках. На свитер, в котором он ходил уже пятнадцать зим.
И вдруг поняла, каким дураком был её страх.
– Андрей.
– А?
– Я к косметологу сегодня ходила.
– Я так и подумал.
– Ты знал?
– Ты же в «Современник» собиралась, а в сумке у тебя был крем и какая-то мазь с заморским названием. Не совсем я слепой.
Она засмеялась сквозь слёзы.
– Больше не пойду.
– Твоё дело. Колись, если хочешь. Мне всё равно.
– Не хочу.
Он встал, достал из холодильника бутылку. То самое грузинское, которое они покупали на годовщины. Открыл, налил два бокала.
– За гитару, – сказал он.
– За гитару.
Она сидела на ковре, поджав ноги, как в двадцать. Гитара лежала на коленях. Пальцы помнили первые два аккорда, а третий не вспоминался. Марина смеялась и ругалась шёпотом, и перебирала струны. Кожа на подушечках стала мягкая, не такая, как тогда. Будет больно завтра.
Андрей сидел на полу. Держал бокал. Смотрел на неё.
– Am, – подсказал он. – Потом Dm. Потом E.
– Ты откуда помнишь?
– Я же слушал.
Она тронула струны. Взяла аккорд – криво, с дребезжанием. Поправила пальцы. Попробовала ещё раз. И ещё.
– Перемен требуют наши сердца…
Голос был не тот. Ниже, глуше, с хрипотцой от слёз и вина. Но он был. Марина пела, глядя в пол, потому что боялась посмотреть на мужа. Боялась, что если посмотрит – сфальшивит.
А когда всё-таки подняла глаза, увидела того самого человека. Не седого мужа в протёртом свитере. А двадцатидвухлетнего Андрея, который сидел у костра в Карелии, подтянув колени к груди. Он смотрел на неё так, будто в целом мире больше ничего не было. Ни комаров, ни дыма, ни мокрых кед, ни двух гитар, из которых одна без струны.
Он смотрел одинаково.
Марина доиграла песню. Потом начала «Группу крови». Потом «Звезду по имени Солнце». Потом что-то своё, студенческое, полузабытое, про дождь и трамвай. Вино кончилось. Гитара пахла новым лаком и её духами.
Около двух ночи она отложила инструмент и сказала:
– Я думала, ты меня разлюбил.
– Я думал, ты меня.
– Почему ты перестал говорить «красавица»?
Андрей потёр лицо ладонью.
– А я перестал?
– Перестал. Полгода уже.
Он помолчал. Потом кивнул, как будто что-то сам себе доказал.
– Знаешь, когда ты стала какой-то другой? Женщиной, мужчине которой можно говорить «угу». Я подумал: ей моих слов мало. Ей нужно что-то настоящее. Я и стал копить.
– Дурак ты.
– Знаю.
Марина положила голову ему на плечо. Свитер пах табаком, хотя он бросил курить десять лет назад. Наверное, просто память.
Утром лицо почти спало. В зеркале на неё смотрела женщина сорока шести лет, с морщинкой у губ и с красными точками на скулах, которые скоро заживут. Марина впервые за долгое время не стала себя рассматривать. Умылась, заварила кофе, достала из кошелька мелочь, чтобы сбегать за хлебом.
И увидела между купюрами жёлтый медиатор. Положила его туда ночью, сама не помня зачем.
Теперь он там и лежал. Между деньгами, визитными карточками зубного и дисконтом «Ленты». Маленький пластмассовый кусочек с четырьмя буквами. Марина достала его, покрутила в пальцах, положила обратно.
В прихожей Андрей зашнуровывал ботинки. Посмотрел на неё снизу вверх.
– Ну что, красавица, пойдем за хлебом?
– Пойдем.
Они вышли на лестницу, спустились вниз, прошли через двор к маленькой булочной на углу. Ветер был тёплый, мартовский, пах талой водой и асфальтом. В кошельке, между бумажек, лежал медиатор и тихо стукался о монеты, когда Марина шла.
Как вы думаете, почему Марина решила, что муж разлюбил её? И замечали ли вы, что приписываете партнёру те мотивы, которые на самом деле живут в вашей собственной голове?