— Двадцать лет! Ты понимаешь, что такое двадцать лет?! — Раиса Николаевна швырнула полотенце на кухонный стол и развернулась к сыну. — Ты ещё молоко на губах не обсохло, а уже в ЗАГС намылился!
Артём стоял в дверях. Куртка в руке, ключи зажаты так, что костяшки побелели.
— Мам, мы уже всё решили.
— Вы решили! — она засмеялась — резко, без радости. — Ты и эта твоя Катя решили! А меня спросили? Я тут никто, да? Родила, вырастила — и молчи теперь в тряпочку?
— Мы любим друг друга.
— Любо-овь! — Раиса Николаевна протянула слово нараспев, как будто оно было смешным. — Вова с Галкой тоже любили. Три года — и она его с вещами на лестницу выставила. Любовь!
Артём положил куртку на табурет.
— Катя — не Галка.
— Конечно. Твоя лучше, твоя особенная. Они все особенные — пока не расписались.
С плиты зашипело. Раиса Николаевна обернулась, убавила огонь под кастрюлей, потом снова уставилась на сына.
— Она беременная?
— Нет.
— Тогда зачем спешить?!
— Мам.
— Я спрашиваю — зачем спешить, Артём?! Вот зачем? Поживите так, узнайте друг друга. Куда вы несётесь?
Он взял куртку обратно.
— Мы уже подали заявление.
Раиса Николаевна осела на табурет. Молча. Только рука нашла край стола — придержалась.
— Когда?
— В пятницу.
— В пятницу... — она повторила тихо. — Значит, неделю знал и молчал.
— Я не молчал. Просто ждал подходящего момента.
— И когда он, интересно, наступил бы? На свадьбе?
Артём промолчал. За окном прошла электричка — стёкла слегка дрогнули.
— Её мать хоть нормальная? — спросила Раиса Николаевна.
— Нормальная.
— Это ты сейчас так думаешь. Погоди, поживёшь с невесткой — узнаешь, какая она нормальная.
— Катя не будет жить с тобой. Мы снимаем квартиру.
— Снимаете. На что снимаете?
— На мою зарплату.
— Двадцать три тысячи. — Раиса Николаевна произнесла это как приговор. — Двадцать три тысячи, и он снимает квартиру.
— Двадцать восемь. Меня повысили.
— О! Повысили! — она всплеснула руками. — Ну тогда всё, конечно. Двадцать восемь тысяч — это состояние. Это и квартира, и жена, и семья.
Артём надел куртку.
— Я не за разрешением пришёл.
— А зачем пришёл?
Он остановился у двери.
— Хотел, чтобы ты порадовалась.
Раиса Николаевна смотрела на него. Потом отвернулась к кастрюле.
— Иди.
— Мам...
— Иди, Артём. Я сказала.
Он вышел. Дверь не хлопнул — закрыл тихо. Это почему-то было хуже, чем если бы хлопнул.
Раиса Николаевна помешала суп. Раз. Другой. Потом положила ложку и уставилась в окно — во двор, где сын уже садился в старую девятку Кати.
Машина тронулась. Раиса Николаевна не помахала.
Катя встретила его у подъезда своего дома. Стояла, переминаясь, — в короткой куртке, руки в карманах.
— Ну как?
Артём пожал плечами.
— Нормально.
— Артём.
— Не обрадовалась. — Он облокотился на капот. — Но это ожидаемо.
Катя помолчала. Потом достала телефон, убрала обратно.
— Моя мама тоже... не в восторге.
— Что сказала?
— Сказала, что ты несерьёзный. Что работаешь в автосервисе и перспектив ноль.
Артём невесело хмыкнул.
— Обе сговорились.
— Они правы в одном, — сказала Катя. — Нам будет тяжело.
— Знаю.
— Ты точно готов?
Он посмотрел на неё — на этот нос, который она всегда морщит, когда волнуется, на рыжую прядь, выбившуюся из шапки.
— Точно.
Катя кивнула. Не улыбнулась — просто кивнула, как будто проверила что-то важное и получила нужный ответ.
— Квартиру смотрели вчера. Та, что на Садовой, — хозяин скинул две тысячи. Можно брать.
— Далеко от твоей работы.
— Двадцать минут на автобусе. Нормально.
Артём оглянулся на её подъезд.
— Мать дома?
— Дома. — Катя чуть поморщилась. — Не надо сегодня.
— Я и не рвусь.
Они постояли ещё немного. Двор был тихий — только где-то на балконе хлопала незакрытая форточка.
— Расписываемся через месяц, — сказала Катя. — Надо как-то их помирить до этого.
— Или просто расписаться.
— Артём. Они же матери.
— Вот пусть и ведут себя как матери.
Катя убрала прядь за ухо. Посмотрела серьёзно.
— Твоя позвонит. Вот увидишь.
Он промолчал. Не потому что не верил. Потому что знал — позвонит. Но скажет снова что-то такое, после чего станет ещё тяжелее.
Раиса Николаевна позвонила через три дня. Не сыну — Кате.
Номер нашла через соседку, которая знала Катину тётку. Деревня, не город.
— Катя? Это Раиса Николаевна. Мать Артёма.
Пауза.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. Ты не удивляйся, что звоню. Просто поговорить надо. По-женски. Без Артёма.
Катя зашла в комнату, прикрыла дверь.
— Слушаю вас.
— Ты девочка, судя по всему, неглупая. — Раиса Николаевна говорила ровно, без злости — что было даже страшнее. — Поэтому скажу прямо. Он не готов. Понимаешь? Не готов ни к семье, ни к ответственности. Он ещё сам ребёнок.
— Мне тоже двадцать лет.
— Вот именно. Два ребёнка — это не семья. Это игра в семью.
Катя помолчала секунду.
— Раиса Николаевна, я вас уважаю. Но это наше решение.
— Решение, — она повторила слово так же, как недавно повторяла «любовь». — Вы через полгода друг другу в горло вцепитесь из-за того, кто посуду не помыл. Я таких историй знаю — вагон.
— Может, и вцепимся. Разберёмся.
— Катя. — Голос стал тише. — Он у меня один. Один, понимаешь? Отец ушёл, когда Артёму семь было. Я его одна подняла. Одна. И я просто прошу — не торопитесь. Ещё год. Просто год.
Катя смотрела в окно.
— Год — это ваше условие или просьба?
— Просьба.
— Тогда нет. Извините.
Раиса Николаевна положила трубку.
Артём узнал об этом звонке вечером — Катя сказала сама, без утайки. Он слушал молча. Потом взял телефон и набрал мать.
— Зачем ты ей звонила?
— Поговорить.
— Мам. Зачем?
— Думала, она умнее окажется.
— Она умнее. Именно поэтому послала тебя вежливо.
— Артём!
— Я не грублю. Я говорю как есть.
— Как есть! — она взорвалась наконец. — Как есть — это то, что ты бросаешь мать ради девчонки, которую знаешь полтора года!
— Я тебя не бросаю.
— Снимаете квартиру — это не бросаешь?!
— Мам, все снимают квартиры. Люди так живут.
— Люди! Твой отец тоже так жил — пока не нашёл себе другую.
Артём остановился. Это было нечестно. Они оба знали, что нечестно.
— Не надо про отца.
— Надо. Потому что ты точно такой же — сначала порыв, потом до свидания.
— Мам, — он говорил тихо, — если ты ещё раз позвонишь Кате — я трубку брать перестану. Не в наказание. Просто потому что не смогу.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо.
И снова повесила трубку первой.
Свадьба была скромной. Кафе на двадцать человек, белое платье из секонда — Катя сама нашла, сама подшила. Артём взял костюм у друга Димки — тот был чуть широк в плечах, но издалека не заметно.
Раиса Николаевна пришла. Села на край стола, ела мало, пила только компот. С Катиной матерью — Ларисой Викторовной — не разговаривала. Те сидели через три стула и делали вид, что не замечают друг друга.
Всё шло терпимо — до тоста.
Лариса Викторовна встала первой. Подняла бокал.
— Я хочу пожелать детям терпения. — Голос у неё был сладкий, но глаза смотрели прямо на Раису Николаевну. — Потому что семья — это не романтика. Это труд. И очень важно, чтобы рядом были люди, которые помогают, а не мешают.
За столом стало чуть тише.
Раиса Николаевна поставила стакан с компотом.
— Это в чей огород?
— Мама, — Артём сказал тихо.
— Нет, я спрашиваю. — Раиса Николаевна уже вставала. — Это намёк на кого?
— Раиса Николаевна, — Лариса Викторовна улыбалась, — я говорю в целом. Не надо так остро.
— Я не остро. Я прямо. Вы три месяца моему сыну в глаза не смотрели — несерьёзный, бесперспективный. А теперь про труд и помощь?
— Мама. — Артём поднялся. — Прошу тебя.
— Артём, я молчала весь вечер!
— Я видел, как ты молчала.
Катя сидела неподвижно. Руки на столе, пальцы переплетены. Она не плакала — просто смотрела в скатерть.
Лариса Викторовна села. Раиса Николаевна осталась стоять.
— Ладно. — Она взяла свою сумку. — Ладно, я поняла. Я здесь лишняя.
— Мам, не уходи.
— Нет, Артём. Нет. — Голос у неё дрогнул — не от обиды, от чего-то другого. — Я сделала всё, что могла. Растила тебя, не спала, крутилась. А теперь сижу здесь — как чужая. Как будто вообще ни при чём.
— Ты не чужая.
— Тогда почему я узнала о заявлении последней?! — Это вырвалось громко. Несколько гостей отвернулись к тарелкам. — Почему она, — кивок в сторону Ларисы Викторовны, — знала, а я нет?
Артём молчал.
— Потому что ты бы отговаривала, — сказала Катя.
Тишина.
Раиса Николаевна посмотрела на невестку. Долго. Катя не отвела взгляд.
— Да, — сказала наконец Раиса Николаевна. — Отговаривала бы. Потому что боюсь. Понимаешь ты это? Боюсь, что он надорвётся. Что вы оба надорвётесь — молодые, без денег, без опыта. Боюсь, что он позвонит мне через год — убитый, — а я ничем не помогу.
Катя встала. Медленно, без суеты.
Подошла к Раисе Николаевне. Взяла её руку — ту, что сжимала сумку.
— Мы надорвёмся, — сказала она тихо. — Наверное. Но мы не одни. Вы же здесь.
Раиса Николаевна смотрела на неё. Что-то в лице дрогнуло — еле заметно, как вода от брошенного камня.
— Пустите вы эту сумку, — сказал Артём. — Сядьте. Пожалуйста.
Раиса Николаевна медленно опустилась на стул. Сумку поставила на колени — не убрала, но поставила.
Лариса Викторовна тихо долила себе компоту. Сделала вид, что смотрит в окно.
Тост так никто и не закончил. Просто выпили молча — кто что.
За окном начинался дождь. Мелкий, октябрьский, совсем не свадебный.
Артём накрыл руку жены своей ладонью. Катя не повернулась — только пальцы сжала.
Раиса Николаевна это видела. Смотрела — и молчала.
Через полгода Раиса Николаевна приехала к ним впервые.
Не с проверкой — с пирожками. Завернула в полотенце, поставила на пороге, позвонила в дверь.
Открыла Катя. В старой футболке, волосы собраны кое-как. За спиной — запах подгоревшей яичницы.
— Раиса Николаевна... — она явно не ждала. — Проходите.
— Я ненадолго. — Раиса Николаевна протянула свёрток. — Вот. С капустой, как Артём любит.
Катя взяла. Помолчала секунду.
— Он на работе до шести. Но вы заходите, чаю выпьем.
Раиса Николаевна зашла.
Квартира была маленькая — прихожая размером с её кладовку. Обои чужие, мебель сборная: тумбочка из одного гарнитура, шкаф из другого. На подоконнике — три горшка с чем-то зелёным.
— Сами сажали? — кивнула Раиса Николаевна на горшки.
— Артём. — Катя включила чайник. — Говорит, что живое в доме должно быть.
Раиса Николаевна смотрела на горшки дольше, чем нужно.
— Это он от деда. Тот тоже всегда что-то выращивал.
Они пили чай молча — не неловко, а как-то осторожно. Как будто оба знали, что лишнее слово может снова всё сдвинуть не туда.
— Тяжело? — спросила Раиса Николаевна.
Катя обхватила кружку двумя руками.
— Бывает. Деньги считаем. Артём вторую смену взял на прошлой неделе.
— Знаю. Он не говорил, но я знаю.
Катя подняла взгляд.
— Я его мать, — сказала Раиса Николаевна просто. — Слышу, когда устал.
Помолчали.
— Вы приезжайте, — сказала Катя. — Правда. С пирожками или без.
Раиса Николаевна поставила кружку. Встала. Застегнула пальто — пуговицу за пуговицей, не торопясь.
У двери обернулась.
— Ты его не ломай. Он хрупче, чем кажется.
Катя кивнула.
— Я знаю.
Раиса Николаевна вышла. На лестнице остановилась, достала телефон, написала сыну одно слово: Был у вас. Всё нормально.
Артём ответил через минуту.
Спасибо, мам.
Она убрала телефон. Спустилась вниз. На улице моросило — мелко, почти незаметно. Она подняла воротник и пошла к остановке.
Пирожки с капустой остались на их столе.