Я тогда долго не могла сообразить, что она имела в виду.
На кухне пахло её чаем с мятой, тем самым, который она заваривала только себе. Свекровь стояла у стола, перебирала ложки. Руки у неё были тонкие, в прожилках.
— Мама, ты серьёзно? — спросил муж, снимая куртку. С него капало на линолеум.
— Серьёзно. Пусть съездит. Под старой яблоней, у забора. Там и покопает.
Я молчала. В груди давило. Опять она решает, опять я должна.
На следующий день муж ушёл на смену рано.
— Поезжай одна, — сказал он, не оборачиваясь. — Мама просит, значит надо.
Я собрала рюкзак. В электричке трясло, за окном мелькали мокрые поля. Я всё думала, как она вчера вечером посмотрела на мой борщ и тихо так: «Опять пересолила». Муж тогда кивнул. А я стояла у плиты и чувствовала, как горло сжимается.
Дом в деревне встретил меня скрипучей калиткой и запахом прелой листвы. Сад зарос, трава по колено. Я нашла лопату в сарае — ржавая, тяжёлая. Земля после дождя липла к ногам.
Копала долго. Сначала быстро, злость подгоняла. Потом медленнее. Спина ныла, ладони горели. Пот стекал по вискам и щипал глаза. Каждый раз, когда лопата входила в землю, я вспоминала, как она вздыхает, если я не так складываю полотенца.
Телефон зазвонил.
— Ну как там? — голос мужа был усталый.
— Копаюсь, — ответила я.
— Мама звонила. Говорит, обязательно найди.
Я хмыкнула и сунула телефон в карман. Копнула глубже. Лопата звякнула о металл.
Жестяная коробка из-под печенья. Ржавая по краям. Я присела прямо на мокрую землю, открыла.
Внутри — пачка писем, перевязанных синей лентой. И одна фотография: свекровь молодая, смеётся, рядом сестра. На обороте дата — двадцать лет назад.
Я развернула верхнее письмо. Почерк её, мелкий, аккуратный.
«Дорогая сестрёнка, дом в деревне я тебе давно обещала. Сыну и так квартира в городе. А эта его жена пусть думает, что помогает. Попросила её покопать — вдруг найдёт. Тогда сама всё поймёт. Только ты молчи».
Я сидела на земле и смотрела на эти строчки. Руки дрожали. Не от холода.
В коробке больше ничего не было. Ни денег, ни золота. Только это.
Я сложила письмо обратно, сунула коробку в рюкзак и засыпала яму. Земля легла неровно, но мне было всё равно.
Домой вернулась поздно вечером. Свекровь уже стояла в коридоре с последней сумкой. Муж грузил вещи в такси.
— Нашла? — спросила она, не глядя мне в глаза.
— Нашла, — ответила я спокойно. — Жестянку с бумажками.
Она на секунду замерла. Потом кивнула.
— Выкини.
И вышла.
Мы проводили её. Машина уехала, красные огни растворились за поворотом. В квартире стало тихо. Впервые за долгое время.
Мы с мужем поужинали. Без замечаний, без вздохов. Просто ели и молчали.
Я так и не сказала ему про письмо.
А вы думаете, я его вообще когда-нибудь покажу?
Свекровь потом звонила редко и всегда с обидой в голосе. Брат мужа перестал отвечать на сообщения в семейном чате. А деревенская соседка всем рассказывала, что меня настроили против родни и теперь в доме никто не помогает по хозяйству.