Телефон Ольга роняла уже второй раз за вечер — сначала в магазине, когда расплачивалась, теперь в машине мужа. Пальцы нашарили корпус под пассажирским сиденьем, но вместе с телефоном вытащили ещё что-то плотное. Картонная папка-скоросшиватель, голубая.
На обложке — чёрным маркером, его рукой:
Быковы. Развод.
Фамилия её.
Ольга положила папку на колени. В кухонном окошке на седьмом горел свет — Серёжа уже дома. В семь обещала подняться, он собирался жарить картошку, ту самую, с луком и чесноком, которую умел только он.
Папку она открыла, не выходя из машины.
Первый лист — выписка оплаты юрконсультации. 15 марта, четыре тысячи. Второй — 29 марта. Третий — 12 апреля, уже семь. Расчёт алиментов на Варю — муж посчитал по своим официальным доходам, получилось тысяч двадцать пять. Заготовка искового: «прошу расторгнуть брак, заключённый 14 июня 2014 года…»
Дата на заготовке — позавчерашняя.
Дальше была отдельная записка от руки: «Сергей Александрович, по вашему запросу — предварительная оценка квартиры готова. Доля супруги при разделе — примерно 43 %, исходя из представленных вами данных. С уважением, Игнатьев М. В.»
Ольга прочитала это трижды. Сорок три процента. Значит, ему пятьдесят семь. Это при том, что ипотеку она тянула десять лет из одиннадцати, пока он «искал направление», «восстанавливался после выгорания» и «пробовал маркетплейсы». Квитанции лежат у неё в нижнем ящике комода — все, за одиннадцать лет.
А в самом конце папки, под скрепкой, обнаружилась пачка распечаток. Скриншоты переписки в мессенджере. Серёжа — и его мать.
Нина Петровна (12 марта): Серёж, ты наконец взялся за ум. Я тебе десять лет говорю, что она не твоего полёта.
Серёжа: Мам, не начинай.
Нина Петровна: Не начинай. А квартиру-то ты как делишь? Пополам? Серёж, не будь дураком. Ты там прописан, ты имеешь право.
Серёжа: Мам, квартира в Бутово, купленная в браке.
Нина Петровна: Ну и что. Ты вложился, ремонт делал, мебель. Пиши всё. Она всё равно в бумажках не разберётся.
Серёжа: Она бухгалтер.
Нина Петровна: Серёж, она бухгалтер в каком-то магазинчике. Бери всё что можешь, пока не опомнилась. А если заартачится — скажи, Варю заберёшь. Испугается.
Серёжа: Мам. Хватит.
Нина Петровна: Квартиру не отдавай. Она дура, не разберётся.
Ольга дочитала. Посмотрела в лобовое стекло. Во дворе женщина выгуливала шпица, шпиц садился на газон, женщина его за это отчитывала.
В груди было горячо и тесно. Вдохнула — не получилось. Вдохнула ещё раз. Получилось криво, будто между рёбер что-то застряло.
Она опустила голову на руль.
Плакать не собиралась — взрослая женщина, пятьдесят в мае. А получилось. Сперва тихо, потом громче. Руль пах пластмассой и Серёжиным одеколоном — он такой дешёвый брал, «Адидас» синий, покупала ему же.
Ольга плакала минут пятнадцать. Потом вытерла лицо рукавом, достала зеркальце из сумки. Лицо опухшее, тушь потекла. Пятидесятилетняя женщина в чужой машине.
Набрала Светку. Светка — подруга с института, работает в банке, развелась пять лет назад с шумом.
— Свет.
— Оль, ты чего? Ты плачешь?
— Свет, он на развод подаёт. Я папку нашла.
Светка помолчала.
— Где ты?
— У подъезда. В его машине.
— Не поднимайся. Заводи и ко мне. Сейчас.
— Свет, мне Варю кормить.
— Варя подождёт час. Ты — нет. Заводи.
Ольга завела. Поехала к Светке в Митино. По дороге один раз остановилась на обочине, потому что опять накатило.
У Светки на кухне было тепло и пахло кофе. Светка дочитала распечатки, сложила стопкой, отодвинула.
— Ну. Во-первых. Оля.
— Что.
— Ты сейчас не будешь ничего делать. Сегодня. Ты поедешь домой, скажешь ему — устала, день тяжёлый, ляжешь. Папку поставишь обратно под сиденье. Как было.
— Как было?
— Как было. Чтобы он не понял, что ты её видела. Это твой козырь. Поняла?
Ольга кивнула.
— Дальше. У меня есть юрист, Ирина Геннадьевна. Ты к ней завтра пойдёшь. Запишись сейчас, с моего телефона. А я ей напишу отдельно, предупрежу.
— Хорошо.
— Третье. Оля, слушай внимательно. Ты сейчас не говоришь с Серёжей. Вообще. Не намекаешь, не плачешь при нём, не подкалываешь. Ты — обычная Оля, которая готовит котлеты и возит Варю на плавание. Неделя такая. Поняла?
— Поняла.
— И последнее. Оль. Ты нормальная? Не решишь в три часа ночи пойти его будить?
— Свет, я не идиотка.
— Ты не идиотка. Ты обиженная женщина. А обиженная женщина — самое неразумное существо на земле, это я тебе как бывшая обиженная говорю.
Ольга слабо улыбнулась. Первый раз за вечер.
Домой она вернулась в половине десятого. Папку положила обратно под сиденье, ровно куда лежала.
— Оль, ты чего так долго-то, я волноваться начал, — Серёжа вышел в прихожую в своей клетчатой рубашке, в которой ходил лет семь. — Я уже звонить хотел.
— Пробки на Ленинградке. Авария.
— Я картошку пожарил, остыла.
— Разогрею.
Она прошла на кухню, не глядя. Варя сидела за столом в наушниках, с планшетом, мать увидела — не обернулась.
— Варь, планшет убери, ешь.
— Ма-а, сейчас, я бой дохожу.
— Варя.
Дочь сдёрнула наушники, страдальчески закатила глаза. Ольга разогрела картошку в микроволновке. Положила себе, села. Серёжа сел напротив, налил себе кефира.
Ольга смотрела на него и считала. Одиннадцать лет. Рожала от него. Стирала его футболки. Варила ему по утрам овсянку — он любил с бананом, без сахара. Переводила ему деньги, когда «временно не при делах». Молчала, когда свекровь ей говорила: «Оленька, Серёженька у нас натура тонкая, ему нужно пространство».
Натура тонкая сейчас жевала картошку и думала, как забрать у неё пятьдесят семь процентов квартиры. А Нина Петровна, которая на юбилей дарила сертификат в «Золотое яблоко» и целовала в щёку, — Нина Петровна считала её дурой, которая в бумажках не разберётся.
— Вкусно, — сказала Ольга.
— Чесноку добавил. Ты ж любишь.
— Люблю.
Варя отложила вилку.
— Мам. Бабушка Нина звонила днём, спрашивала, мы с папой к ней на лето поедем или с тобой на море.
Ольга опустила вилку на тарелку.
— С папой?
— Ну. Она сказала, папа уже с ней это обсуждал. Что дача большая, я могу всё лето.
Серёжа не поднял глаз. Тщательно выковыривал из картошки кусочек лука.
— А когда папа это обсуждал, Варь?
— Не знаю. Недавно. Мам, а что? Я могу на дачу, там Дашка приедет, у неё велик.
— Можешь. Доедай, пожалуйста.
Варя доела, ушла в комнату. Серёжа молчал.
— Серёж, — сказала Ольга ровно. — Ты с матерью летние планы на Варю обсуждал?
— Да мать сама начала, спросила, куда Варя на лето. Я сказал, мол, не знаю ещё, решим.
— А почему она тогда Варе говорит, что «папа уже обсуждал»?
— Оль, ну ты знаешь мою мать. Что в голову взбредёт, то и несёт.
— Ага.
Ольга встала, отнесла тарелку. Мыла её долго. Мыла уже чистую.
Ночью она лежала в темноте и считала.
Ипотеку взяли в четырнадцатом, сразу после свадьбы. Первый взнос — её накопления плюс подарок родителей. Его родители ничего не дали, хотя у Нины Петровны своя квартира в Пушкино и накопления имелись. А дачу в Кубинке покупали уже вдвоём, в семнадцатом, — шесть соток с домиком, два миллиона. Откладывали год, она больше, он меньше, но шашлыки там всегда жарил он. И дачу эту, получается, теперь Нина Петровна считает своей.
Платёж — сначала тридцать две тысячи, потом, после рефинансирования, двадцать восемь. Одиннадцать лет без пропусков. Серёжа «подключался» эпизодически. Между его проектами — SMM три месяца в пятнадцатом, точка по ремонту телефонов в семнадцатом (прогорела за полгода, долги закрывала она), маркетплейс в двадцать первом (товар до сих пор лежит в кладовке, никто не купил его подставки для ноутбука).
А ещё — цепь. Золотая, толстая, якорного плетения. Мама подарила на сорок пять, ездила в «Адамас» сама, выбирала. Пятьдесят граммов, пятьсот восемьдесят пятой пробы. Ольга её не носила каждый день, тяжёлая, только на праздники. Прошлой осенью Серёжа сказал: «Оль, давай я твою цепь отнесу знакомому ювелиру, почистит, а то потускнела в шкатулке». Она отдала. Серёжа вернул через две недели — действительно блестящая, то же плетение, тот же вес на ладони. «Знакомый бесплатно сделал, говорит — красивая вещь, приятно держать в руках».
Ольга села на кровати. Серёжа рядом сопел в подушку.
Оценивал. Он всё оценивал заранее.
В ванной она достала из шкатулки цепь. Подержала на ладони. Вес тот же. И плетение то же. Откуда ей знать.
Светка позвонила утром.
— Оль, Ирина Геннадьевна ждёт тебя сегодня в два. Отпроситься сможешь?
— Скажу — у Вари зубной.
— Бумажки взяла?
— Взяла. И ещё, Свет. Он у меня в прошлом октябре цепь «чистить» брал. Золотую, которую мать на сорок пять дарила.
Пауза.
— Оль, он её оценивал. А может, и подменил. Возьми к Ирине, она скажет, что делать.
— Ты что, серьёзно?
— Оля. Серьёзно. Мой Андрей, когда разводились, мою шубу норковую продал и сказал, что её моль съела. Всё, что могут, — тащат.
Ирина Геннадьевна, женщина лет пятидесяти в простых очках, листала документы минут двадцать. Ольга сидела, смотрела на календарь на стене — ведомственный, с собакой-ищейкой.
— Ольга Николаевна. — Ирина Геннадьевна сняла очки. — Ваш муж консультировался у человека, который либо не разбирается, либо работал с теми данными, которые клиент ему дал. Это разные вещи, но результат один.
— В каком смысле?
— В том смысле, что по вашим квитанциям сто двенадцать платежей из ста сорока прошли с вашей личной карты. Остальные — с общего счёта, который пополняли в основном тоже вы. Его личные взносы — семь или восемь раз за одиннадцать лет, копейки.
— И что это значит.
— Это значит, что при грамотной подаче иска о разделе совместно нажитого имущества с учётом фактического вклада каждого супруга ваша доля будет увеличена. По моим расчётам — примерно до семидесяти одного процента. Его — двадцать девять.
Ольга выдохнула.
— Он подал?
— На сегодня — нет. По Люблинскому районному суду чисто.
— А если я подам первой?
— Можете. И, Ольга Николаевна, ещё один момент. Я посмотрела Росреестр — Светлана меня предупредила. У вас ведь дача в Подмосковье, в Кубинке. Куплена в семнадцатом году, оформлена на мужа.
— Ну да. Два миллиона стоила, мы вместе откладывали.
— Полгода назад, в октябре, ваш муж подарил эту дачу своей матери. Договор дарения, Росреестр. Без вашего согласия, которое, кстати, требовалось — это совместно нажитое имущество.
— Как без согласия.
— Через нотариальное оформление с предоставлением справки, что он в браке не состоит. Это подлог, если коротко. Но даже если мы эту часть не раскручиваем — сама сделка в преддверии развода оспаривается как мнимая. Статья сто семидесятая Гражданского кодекса. Практика по таким делам устоявшаяся, вернём в совместную массу и поделим пополам.
— То есть.
— То есть он готовился больше, чем кажется по папке. Папке два месяца. А плану — минимум полгода. И мать, судя по переписке, в нём участвует.
Ольга молчала. Юрист ждала.
— А Варя, — сказала Ольга наконец. — Он писал матери про Варю. Что если я заартачусь, он её заберёт.
— Ольга Николаевна. Варя — ваша общая дочь, ей десять, она живёт с вами. Суд в таком возрасте девочку с матерью оставит, если у вас нет серьёзных проблем. Плюс органы опеки. Плюс сама девочка в десять лет имеет право быть выслушанной. Это давление. Блеф.
— Он знает, что это блеф?
— Я думаю, мать убедила его, что это сработает. Она, судя по переписке, ваш главный противник.
Ольга смотрела на календарь. На собаку-ищейку.
— Ирина Геннадьевна. А можно сделать так, чтобы я выиграла много, но не всё?
— Что вы имеете в виду.
— Я не хочу семьдесят один процент. Я хочу шестьдесят.
Юрист подняла бровь.
— Почему.
— Потому что у него после развода должны быть деньги, чтобы снять нормальную квартиру. Варя будет к нему ездить. Я не хочу, чтобы она ездила в съёмную комнату с плесенью.
Ирина Геннадьевна долго на неё смотрела.
— Ольга Николаевна. Это — ваше решение. Я подам так, как вы скажете.
— Шестьдесят. И по украшениям — оценка. Я хочу знать, подменил он их или нет.
— Поняла.
Неделю Ольга жила как заведённая.
В понедельник утром зашла в банк, сняла со счёта сто восемьдесят тысяч — ровно половину общих. Положила на свою старую карту «Газпромбанка», Серёжа про неё не помнит.
Во вторник отвезла ювелиру Ирины Геннадьевны «почищенную» цепь. Ювелир положил её на весы, посмотрел на клеймо через лупу, потом взял кусачки и распаял одно звено. Капнул на срез каплю из маленькой бутылочки. Срез зашипел и почернел.
— Ольга Николаевна. Это не пятьсот восемьдесят пятая. Это триста семьдесят пятая. Клеймо на замке переставлено, на самих звеньях его нет, что уже странно для заводской цепи. Это не ваша цепь. Плетение то же, вес тот же, выглядит похоже. Но это не она.
— Насколько разница в цене.
— Считайте сами. Пятьдесят граммов пятьсот восемьдесят пятой сейчас — тысяч триста восемьдесят, если не больше, я по последнему курсу скажу точнее. Триста семьдесят пятая — двести сорок примерно. Сто сорок тысяч разницы.
Ольга заплатила за экспертизу, забрала справку и цепь.
В среду вечером позвонила свекровь.
— Оленька, деточка, как вы там? Серёженька что-то скучный в последнее время.
— Работа, Нина Петровна. Устаёт.
— Оленька, я вот что подумала. Давай я завтра к вам заеду, посижу с Варюшей, а вы с Серёженькой в кино сходите? Вам же надо иногда вдвоём.
Ольга помолчала.
— Завтра не получится, Нина Петровна. Мы вечером заняты.
— Какие дела-то у тебя, Оленька, вечно.
— Со Светой встречаемся.
— Со Светой можно и в другой раз, а с Серёженькой…
— Нина Петровна. Извините, у меня чайник.
Ольга положила трубку. Пошла на кухню. Налила в чашку воды из-под крана. Выпила залпом.
В четверг утром свекровь приехала без звонка. Ольга как раз собиралась на работу, как раз искала ключи. Ольга открыла дверь и увидела её — в шубе, с пакетом пирожков в руках.
— Оленька, я тут проездом из поликлиники, решила — заеду. Давно тебя не обнимала, деточка.
Обняла. Прошла в прихожую. Скинула шубу, Ольга машинально повесила.
Свекровь пошла по квартире. Заглянула в зал, в кабинет Серёжи, в детскую к Варе. В спальню.
— Оленька, а шкафчик этот вы ещё держите? Тот самый, белый. Не жалко менять? Устарел ведь.
— Нина Петровна, я его полгода назад покупала.
— А. Мне казалось, старый.
Она открыла шкаф. Своей рукой. Посмотрела на её платья.
— Оленька, а ты это платье носишь ещё, в цветочек?
— Нина Петровна. Выйдите, пожалуйста, из спальни.
Свекровь обернулась. Лицо удивлённое, почти обиженное.
— Оленька, ты чего?
— Я попросила — выйдите из спальни. Это моя комната. Мне неприятно.
— Оленька, да я же по-родственному…
— Выйдите.
Свекровь вышла. Медленно, как бы не веря. На кухне села, сложила руки.
— Оленька. Ты какая-то… напряжённая. У тебя всё в порядке? С Серёженькой?
— Всё в порядке.
— А то мать всегда чувствует. Ты знаешь, Оленька. Серёженька у меня мальчик ранимый. Ты на него не дави.
— Нина Петровна. Будете чай?
— Буду.
Ольга поставила чайник. Достала две чашки. Свекровь сидела, о чём-то думала. Потом сказала:
— Оленька. А ты знаешь, у моей соседки Валентины дочь разошлась в прошлом году. Они так по-хорошему всё сделали, без юристов, без скандалов. Сами договорились. И ей, и ему легче.
— Угу.
— Это я к тому, что если что — лучше всегда по-хорошему. Юристы только деньги тянут. И нервы треплют.
Ольга налила ей чай. Поставила перед ней чашку. Села напротив.
— Нина Петровна. А с чего вы взяли, что мне нужны юристы?
Свекровь поперхнулась чаем. Закашлялась. Ольга смотрела молча, не подвинула салфетку.
— Я… я просто… в общем говорю, деточка. Ну мало ли.
— Ага. Мало ли.
Свекровь допила чай быстро, обжигаясь. Сказала, что ей пора, что зять Галины Петровны обещал подвезти. Ушла. Пирожки забрала.
Ольга села на её место. Посмотрела на стол. Поставила локти, закрыла лицо ладонями. Сидела так минут десять.
В четверг вечером позвонила Ирина Геннадьевна.
— Ольга Николаевна. Завтра с утра подаём. Всё готово. Шестьдесят процентов по квартире, как вы просили. Плюс требование о возмещении стоимости подменённой цепи — сто сорок тысяч по экспертизе. Плюс отмена сделки по даче и её раздел.
— Дачу можно не оспаривать.
— Ольга Николаевна. Дача сейчас в рынке стоит миллиона два с половиной, мы смотрели «Авито» по аналогам. Если сделку отменим — это миллион с лишним на вашу долю. Вы этих денег лишаете дочь, я обязана напомнить.
Ольга молчала.
— Я подумаю до утра.
— Хорошо.
Ночью она не спала. Варя дышала за стенкой ровно, Серёжа — в подушку, хрипло.
Ольга вышла на кухню. Налила воды.
На холодильнике висел магнит из Анапы, где они были в двадцать втором всей семьёй. Варя там научилась плавать. Серёжа учил её, ходил с ней по шею в воде, держал под животом. Варя визжала, смеялась.
Ольга посмотрела на магнит.
Написала Ирине Геннадьевне: «Дачу отменяем. Половина — моя. Варя туда ездить будет, пусть на мамину половину».
В пятницу утром она встала в шесть. Варя ещё спала. Серёжа ещё спал.
На кухне достала яйца, молоко, сыр. Разбила четыре яйца, посолила. Натёрла сыра. Включила сковороду.
Омлет поднялся шапкой. Она разделила его на две части. К семи вышел Серёжа в клетчатой рубашке, заспанный.
— О. Ты чего так рано.
— Не спалось. Садись, омлет.
— Ого. Спасибо.
Он сел. Она села напротив. Серёжа ел, макал помидором в желток.
— Что сегодня после работы делаешь? — спросил он.
— Я к Светке. На весь вечер.
— Опять.
— Опять.
Помолчали. Серёжа ел.
— Серёж. Папку из машины я убрала в шкаф.
Серёжа замер с вилкой. Помидор висел на зубцах, с него капал желток на тарелку.
— Какую папку.
— Голубую. С перепиской.
Серёжа положил вилку. Помидор упал в тарелку.
— Оль…
— Серёж, не надо. Ирина Геннадьевна — мой юрист. Заявление она подала сегодня в девять ноль две. Можешь своему позвонить, он проверит. Доля, кстати, не сорок три. Шестьдесят. Я оставила тебе сорок, чтобы ты снял Варе нормальную квартиру, куда она к тебе приезжать будет.
Серёжа смотрел на неё. Лицо у него было как у человека, которого неожиданно полили водой.
— Оль, это не то, что…
— И ещё, Серёж. Цепь. Которую мне мама на сорок пять дарила. Ты мне вернул триста семьдесят пятую пробу вместо пятьсот восемьдесят пятой. Экспертиза есть. Сто сорок тысяч компенсации.
— Оль, ты что…
— И дача. В Кубинке. Которую ты полгода назад матери подарил, без моего согласия.
— Какое согласие, она моя была…
— Серёж. Мы её в семнадцатом вместе покупали. Я квитанции все храню, ты знаешь. Ты нотариусу сказал, что не женат. Это подлог. Даже если мы по подлогу не пойдём — сделка мнимая, её отменят. Дачу вернут в совместное, поделят пополам.
Серёжа откинулся на стул. Провёл рукой по лицу.
— Ты с Варей что будешь делать? — сказал он. — Ты же знаешь, мать уже про неё тут всякое говорила.
Ольга посмотрела на него. Долго.
— Серёж. Варе десять. Она живёт со мной одиннадцать лет. У тебя официальный доход двадцать восемь тысяч, ты давно «оптимизировал». Твоя мать в переписке писала: «скажи, Варю заберёшь, испугается». Это блеф, Серёж. Я не испугалась.
Серёжа молчал.
— А знаешь, что ещё, — сказала Ольга. — Ты жене пирожки носи своей следующей. Или маме относи. Я тебе одиннадцать лет овсянку с бананом без сахара варила. Ты мне — мамину цепь на триста семьдесят пятую пробу.
Она встала. Отнесла тарелку в раковину, ополоснула, поставила в сушилку.
— Разбуди Варю через полчаса. Ей в школу. И, Серёж. Маме своей передай. Бухгалтер, оказывается, в бумажках разбирается.
Она взяла сумку из прихожей. Застегнула куртку — на улице плюс восемь, но по утрам знобит. Обернулась в дверях.
Серёжа сидел за столом. Смотрел в свою тарелку с нетронутой половиной омлета.
Ольга вышла, закрыла за собой дверь и пошла к лифту. В лифте достала телефон, написала Светке одно слово: «подала». Светка ответила сразу — смайликом.
На стоянке Ольга села в свою «Соляру». Завела. Парковочная карта, чек из «Магнита», Варина заколка с котом. Обычная машина обычной женщины, которая сейчас поедет на работу и будет весь день сводить квартальный отчёт.
Ольга выехала со двора и включила поворотник.