Домовой первым почуял гостью.
Марьяна это поняла по тому, как заворчал угол за печкой — тихо, по-стариковски, будто кто-то перекладывает с места на место старые кости. Потом звякнула крынка на полке — сама по себе, без сквозняка. И кот Василий, дремавший на лавке, поднял голову и уставился в сторону двери.
— Слышу, — сказала Марьяна негромко, не отрываясь от своего травяного дела. — Знаю.
За печкой успокоилось. Домовой предупредил — и на том спасибо. Остальное не его забота.
Стук в дверь прозвучал через минуту.
---
Гостью звали Милава — молодая, русоволосая, с таким лицом, на котором тревога уже не прячется, а живёт открыто, как жилец, переставший скрываться.
Вошла, огляделась — и сразу почувствовала то, что чувствуют все, кто впервые переступает порог Марьяниного дома. Что-то тёплое и чуть настороженное одновременно. Как будто дом смотрит. Оценивает.
Так и есть. Смотрит.
— Садись, — сказала Марьяна. — Чай будет.
— Я ненадолго...
— Чай будет, — повторила Марьяна. — Садись.
Милава села. Сняла платок. Руки сложила на коленях — и тут же расцепила, потому что пальцы не умели сейчас быть спокойными.
За печкой снова чуть слышно проворчало. Марьяна незаметно качнула головой — *тихо, не пугай.*
---
История была простая и одновременно — узлом.
Муж Милавы, Радим, третью неделю сам не свой. Не пьёт, не гуляет — ничего такого. Просто ходит как потерянный. Ночью не спит. Смотрит в одну точку. На жену — будто сквозь неё. С работы пришёл, сел у окна и сидит. Час. Два. До темноты.
— Я спрашиваю — молчит, — говорила Милава, и пальцы её всё-таки нашли друг друга, сплелись. — Врач говорит — нервы. Но я чувствую... это не нервы. Это другое. Будто его нет дома. Будто ушёл куда-то — а тело осталось.
Марьяна слушала внимательно. Чай разлила не торопясь.
— Где работает?
— На стройке. Новый объект — там раньше что-то было. Старый дом сломали под фундамент.
Марьяна поставила кружку. Посмотрела на Милаву долго.
— Когда начал ломать?
— Три недели назад.
Три недели. День в день.
---
Она не стала объяснять сразу — пусть чай сделает своё дело сначала.
Пока Милава пила, Марьяна прошла по дому — неспешно, как проходят по хорошо знакомым комнатам. У порога остановилась, прислушалась. У печки — положила ладонь на тёплый бок и тихо спросила, почти беззвучно:
— Видишь?
Из-за печки — тёплый выдох. Утвердительный.
Потом вышла в сени. Там, в углу под лестницей, жила Дворовая — старая, молчаливая, она редко подавала голос, но чувствовала чужое присутствие лучше всех. Марьяна постояла рядом. Дворовая дала знать — лёгким холодком по левой руке. *Да. Прицепилось.*
Марьяна кивнула. Вернулась в комнату.
---
— У того дома был свой домовой, — сказала она Милаве просто, как говорят о вещах очевидных. — Старый. Его не переселили, не попрощались, не дали уйти. Просто снесли стены.
Милава смотрела молча.
— Такой остаётся, — продолжала Марьяна. — Не злой — растерянный. Дома нет, а он есть. Пристаёт к тому, кто был ближе всего в момент разрушения. Твой муж, видно, первым вошёл.
— И что теперь?
— Ничего страшного. Он не враг. Он просто потерялся.
Милава выдохнула — с облегчением и одновременно с новым вопросом в глазах.
— Как ему помочь?
Марьяна чуть улыбнулась.
— Сначала — своих попрошу.
---
Это была та часть работы, которую Марьяна любила больше всего.
Не потому что легко. А потому что — дома.
Она достала из шкафа небольшой глиняный горшочек — тёмный, с потрескавшейся глазурью, старый как сама изба. Насыпала на дно горсть сухого зерна, добавила три щепки от старых досок — специально хранила для таких случаев. Налила молока. Поставила у печки.
— Кузьма, — позвала она негромко. — Дело есть.
За печкой завозилось. Потом — тишина, в которой было внимание.
— Там бездомный. Старый. Не понимает, что случилось. Ты знаешь, как это — объясни.
Молчание. Потом — короткое ворчание, которое Марьяна за долгие годы научилась читать как слова. Это значило примерно: *ладно, разберёмся, не учи.*
— Вот и хорошо, — сказала она.
Кот Василий спрыгнул с лавки и деловито уселся рядом с горшочком. Тоже участвует. По-своему.
---
Леший пришёл сам — ночью, когда Милава уже спала на лавке, укрытая Марьяниным тулупом. Пришёл, как всегда — не в дверь: просто оказался. Большой, тихий, пахнущий смолой и сырой землёй.
Марьяна вышла к нему на крыльцо.
— Слышал? — спросила она.
Леший помолчал. Потом — низкий звук, не слова, но понятно: *слышал. старый дух. из тех, что жили ещё до меня. уважаю.*
— Поможешь проводить?
Снова пауза. Потом — согласие. Леший в таких делах не отказывал — он лучше всех знал, каково это: когда твоё место исчезает, а ты остаёшься.
---
Утром Марьяна дала Милаве небольшой узелок.
— Отнеси на то место, где был старый дом. Положи у фундамента. Скажи вслух — *иди с миром, здесь тебя помнят.* Не нужно ничего больше. Просто скажи.
— И всё?
— И всё. Радим через день-два придёт в себя. Постепенно, не вдруг.
Милава взяла узелок. Потом неожиданно спросила — тихо, чуть смущённо:
— А они... ваши... они всегда здесь? Я их не вижу, но чувствую что-то.
— Всегда, — сказала Марьяна.
— Не страшно — жить с ними?
Марьяна посмотрела на неё с мягким удивлением, как смотрят на вопрос, который кажется странным.
— Со своими — не страшно. Страшно без них.
---
Милава ушла. Марьяна осталась стоять на крыльце — смотрела, как утро разворачивается над лесом медленно и без спешки.
За спиной — дом. Живой, тёплый, дышащий. В нём Кузьма снова ворчит у печки. Дворовая притихла в своём углу. Банник плещется в бане — она слышит. Леший ушёл в лес ещё до рассвета, как всегда.
Все на месте. Все живут.
Люди думают, что ведьма — одинока. Лес, изба, тишина.
Марьяна всегда немного удивлялась этому представлению.
Одинока — это когда вокруг никого.
А у неё — полный дом.
---
* Скоро май. Утро пахнет смолой и молоком.*
*Написано в тишине, которая на самом деле — не тишина.*
**Ваш Ведьмин блог.**
---
**А ты чувствуешь своих? Тех, кто живёт рядом — в стенах, в углах, в старых вещах? Или твой дом пока молчит?**