Завоевание и первоначальное освоение Испанией, Португалией, а позднее Францией, Англией и Голландией земель за Атлантическим океаном могут и должны рассматриваться не только с военно-политической и экономической точек зрения, но и как один из поворотных моментов в истории мировой культуры. Это была беспрецедентная «встреча двух миров», сопровождавшаяся неравной борьбой, а порой и сотрудничеством, в ходе которых как результат расового и культурного смешения зародилась и стала развиваться новая цивилизация.
Общее и особенное в историко-культурном синтезе различных регионов Нового Света
Завоевание и первоначальное освоение Испанией, Португалией, а позднее Францией, Англией и Голландией земель за Атлантическим океаном могут и должны рассматриваться не только с военно-политической и экономической точек зрения, но и как один из поворотных моментов в истории мировой культуры. Это была беспрецедентная «встреча двух миров», сопровождавшаяся неравной борьбой, а порой и сотрудничеством, в ходе которых как результат расового и культурного смешения зародилась и стала развиваться новая цивилизация.
В отличие от Америки, получившей впоследствии название «Латинская», на Севере континента многое происходило по-иному. Нормы пуританской этики колонизаторов, преимущественно англосаксонского происхождения, в какой-то мере действительно позволяли им сохранять свою этническую «чистоту» и европейскую «первозданность»: поселенцам не разрешалось смешиваться с аборигенами, которые чаще всего истреблялись или оттеснялись англосаксонскими завоевателями в труднодоступные районы. Но в большей мере эта «чистота» объясняется тем, что появившиеся здесь почти на столетие позднее европейские пришельцы столкнулись не с высокоразвитыми местными культурами, а со сравнительно «примитивными» племенами. Как бы то ни было, применяя культурологическую терминологию, можно сказать, что на Севере абсолютно преобладали процессы транскультурации и ассимиляции. По этой причине и США, и Канаду относят к этнокультурному региону, именуемому Евро-Америкой.
К югу от него, в Латинской Америке, несколько большую роль играла культурная и биологическая гибридизация. Этому способствовал и такой чисто житейский момент: первые партии испанских конкистадоров — а это были уже довольно значительные массы людей — отправлялись за океан «по-холостяцки», без женщин, а католическая религия, в отличие от протестантской, «смотрела» на заморские «браки» завоевателей достаточно снисходительно.
Не следует думать, однако, что конкиста как этнокультурный процесс на территориях нынешней Латинской Америки везде протекала одинаково и сводилась лишь к смешению и культурному взаимообогащению противоборствовавших народов. Неповторимое своеобразие отдельных латиноамериканских наций уходит корнями в первые годы завоевания и в последующий колониальный период. Оно объяснялось взаимодействием трех факторов: разным уровнем и характером подвергшихся завоеванию культур; разными сроками колонизации; разным составом колонизаторов на разных этапах освоения новых земель.
Так, на территории нынешних Мексики, Центральной Америки и Андских стран конкиста была не только военной операцией, но и интеллектуально-нравственным поединком, в ходе которого испанцы отнюдь не одержали безоговорочной победы и не смогли полностью разрушить многовекового культурного субстрата ацтеков, майя и инков, до сих пор во многом определяющего национальный облик населения этих стран. При этом следует иметь в виду, что рассматриваемый регион подвергся завоеванию еще в первой половине XVI в. и его «осваивали» движимые лишь жаждой обогащения искатели приключений из среды разорившейся знати, обедневшие дворяне-идальго и другие деклассированные элементы, неизменно сопровождаемые католическим духовенством. Этот союз «креста и меча» обусловил в ходе колонизации гибкую политику «кнута и пряника» и наложил свой отпечаток не только на жизнь колониального общества, но и на облик независимых народов, возникших на развалинах Испанской империи. Из-за мощного индейского субстрата указанные страны принято относить к этнокультурному региону, именуемому в литературе Индо-Америкой.
С другой стороны, если к началу XVII в. на территориях нынешней Мексики и Андских стран уже существовала развитая культура с сильным влиянием дворянства и католической церкви, опиравшаяся на индейскую народную основу, то на Юге континента, там, где сейчас расположены страны Ла-Платы (Аргентина, Уругвай, Парагвай), а также Бразилия и Чили, не было еще ничего, кроме небольших военных поселений и патриархальных религиозных миссий. Местные племена, за редким исключением, были перебиты, и их культурное наследие вскоре исчезло, никак не повлияв на новые, возникшие здесь формы жизни. А они были во многом не похожи на праздное, полное риска и роскоши существование первых конкистадоров, обогащавшихся за счет грабежа несметных богатств и эксплуатации покоренных ими народов Мексики и Андского нагорья. Более поздняя волна колонизаторов, осваивавших в XVII в. Юг Американского континента, имела совершенно иной характер: здесь преобладал тип колониста из более трудовых и демократических слоев, сложившихся в метрополии в результате первых шагов капитализма. Они искали в Америке уже не легкую наживу, а свободную землю и возможность применить свой труд и коммерческие способности. Не было здесь и дешевых рабочих рук в виде порабощенных индейцев, а негры-рабы, завозившиеся сюда в сравнительно небольших количествах, по причине более сурового климата, почти полного отсутствия плантационного хозяйства и преобладания исконно европейских форм хлебопашества и скотоводства, не оставили в местной культуре сколько-нибудь существенных следов. По этой причине здесь, как и в Северной Америке, тоже преобладали процессы транскультурации и ассимиляции, и потому данный регион также принято относить к Евро-Америке. Кроме того, дворянство и католическая церковь здесь не играли той роли, которая им принадлежала в Индо-Америке. Позднее это способствовало более раннему развитию антиколониальных идей, более успешной борьбе с дворянскими пережитками.
На начальном этапе конкисты, охватывающем первые десятилетия XVI в., главными действующими лицами культурного и вооруженного противостояния были лишь два этноса: белые иберийские завоеватели, обладавшие передовыми для своего времени средствами борьбы, и индейцы, находившиеся на разных, порой весьма высоких стадиях развития, но в целом обреченные на поражение из-за своей разобщенности и чисто технического отставания в военном деле. В 1573 г. Филипп II запретил использование термина «конкиста» (завоевание) и заменил его на «умиротворение», как бы подводя черту под насильственным освоением захваченных в Америке новых земель.
Примерно с этого же времени появляется третий участник гигантского этноисторического и культурного процесса, положившего начало современной Латинской Америке. Огромные массы негров-рабов завозили из Африки для использования в набиравшем силу плантационном хозяйстве, где индейцы — жители сравнительно прохладных горных районов — были физически не способны обеспечить высокий уровень производства и тысячами вымирали от непривычных климатических условий тропиков. Если по отношению к испано-португальскому культурному вкладу местные индейские культуры можно считать субстратом, то африканцы с их своеобразной психологией и обычаями, завезенные в Америку несколько позднее, представляли собой культурный суперстрат. В результате насильственной этнической, а следовательно, и культурной трансплантации население Африки сократилось, по некоторым подсчетам, на десятки миллионов человек; только в Бразилию было продано от 6 до 18 млн африканцев. Зона их распространения охватывала в колониальную эпоху острова Карибского бассейна, где местное индейское население было полностью уничтожено, прибрежные полосы нынешних Венесуэлы, Колумбии и Эквадора, а до отмены рабства даже такие районы с неблагоприятным для африканцев климатом, как страны Ла-Платы, Мексиканское и Центрально-Андийское нагорье, где в наше время след их присутствия в культуре носит характер экзотического воспоминания.
Если европейцы прибыли в Америку как завоеватели и будущие хозяева, захлестывая ее этническими волнами, сохранившими устойчивое языково-культурное единство, то африканцы ввозились в Новый Свет как рабочий скот, как огромное человеческое стадо, где беспорядочно перемешивались представители самых различных племен и языков. Рабовладельцы отлично сознавали опасность взаимопонимания и единства между рабами и поэтому стремились на своих плантациях максимально перемешивать разнородный африканский этнос, делая его практически безъязыким. К тому же, если учесть, что в колониальный период в качестве рабов в Америку завозилась главным образом молодежь в возрасте от 15 до 20 лет, выгодная экономически, но почти лишенная глубокой культурной традиции, то станет ясно, что творческий потенциал многочисленного африканского населения колоний был искусственно ослаблен колонизаторами по сравнению с потенциалом белых переселенцев и даже по сравнению с возможностями сохранить свою культуру, которые имелись у монолитных и вросших в родную почву индейских этнических групп и народов. Таким образом, в американские колонии из Африки пересаживалась не столько культура, сколько этнос и генофонд будущих этнокультурных комбинаций. И хотя негритянский вклад в духовную и художественную жизнь колониального общества был крайне незначительным, считаясь недостойным какого-либо внимания и даже находящимся где-то за гранью «приличия», это не мешало африканцам на новых землях сохранять свойственные им этнопсихологические черты, некоторые наиболее укоренившиеся нравы и обычаи, а также многообещающее ностальгическое чувство об утраченной родине — Африке. Много позднее все это выльется в замечательные образцы современной афроамериканской культуры Ямайки, Бразилии, Гаити, Кубы и других стран с многочисленным негритянским и мулатским населением, составляющих третий этнокультурный регион Нового Света — Афро-Америку.
Колониальная культура периода конкисты
Колониальная культура периода конкисты, представленная образцами индейского и испанского строительного искусства, произведениями ремесел и другими материальными предметами и памятниками, говорившими об уже начавшемся межэтническом сосуществовании, в своих духовных проявлениях дошла до нас в эпистолярном, мемуарном и летописном творчестве наиболее образованного слоя завоевателей — как конкистадоров-мирян, так и представителей весьма многочисленного духовного сословия. И те и другие выступали рука об руку не только как активные участники покорения и евангелизации туземного населения, но и как создатели первых письменных свидетельств происходивших событий. При этом их видение у разных авторов, в зависимости от военной или религиозной роли в конкисте, далеко не всегда совпадало.
Хроники и хронисты
Наиболее распространенным жанром раннеколониальной словесности были так называемые хроники, или летописи, которые иногда выполнялись даже в стихотворной форме. В них описывались открытие и завоевание новых земель, незнакомая европейцам природа, нравы и обычаи туземцев, их общественная организация, фольклор и мифология, нередко с долей вымысла и фантазии, принимая во внимание завороженность первооткрывателей новой действительностью. Начало произведениям такого рода, еще не ставшим собственно литературой, положили выразительные письма-донесения испанской короне Колумба, а позднее — завоевателя Мексики Эрнана Кортеса. Полуграмотный Франсиско Писарро, покоритель инков, пытался описывать свои «подвиги» в стихотворной форме, уступив их прозаическое изложение своему более образованному секретарю.
Среди известных хронистов начального периода завоевания — Альваро Нуньес Кабеса де Вака (1490–1559). Один из высших офицеров, направившихся на покорение Флориды, он потерпел кораблекрушение и долгие годы прожил среди принявших его индейцев. Записки Нуньеса не только имеют историко-этнографическое значение, но и являются ценным человеческим документом, проникнутым уважением к местным обычаям и симпатией к своим спасителям.
В противоположность Нуньесу конкистадор и первый официальный историограф Нового Света Гонсало Фернандес де Овьедо (1478–1557), автор «Всеобщей и естественной истории Индий», был открытым апологетом имперской роли Испании, и для него индейцы выглядели как «ленивые, нетрудолюбивые, трусливые люди, порочные и с дурными наклонностями, со слабой памятью и не знающие никакого постоянства ни в чем».
Примером хроники полуфантастического типа с гиперболизированным описанием тропической природы и жизни туземцев стал труд конкистадора-монаха Гаспара де Карвахаля (1504–1548) «Повествование о новооткрытии достославной великой реки Амазонки». Карвахаль, в частности, довольно красочно изображает сомнительную встречу с воинственным женским племенем «белокожих» и «высоких» амазонок, существование которых в Америке было отвергнуто историками еще в XVI в.
Оригинальным трудом XVI столетия может считаться «Подлинная история завоевания Новой Испании» Берналя Диаса дель Кастильо (1495–1584). Он был простым солдатом в войске Кортеса и видел «встречу двух миров» не глазами высокомерного аристократа-конкистадора или религиозного святоши, а глазами человека из народа. Отсюда и взвешенность его отношения как к индейцам, так и к официальным героям конкисты, например к своему непосредственному начальнику Кортесу. Берналь Диас выступал от имени коллективного субъекта истории — солдатской массы, приписывая успехи конкисты скорее не ее руководителям, а прямым исполнителям. В восприятии индейского мира Берналь Диас был в равной степени далек и от его хулителей, и от его идеализаторов.
Среди свидетельств более позднего периода завоевания выделяется эпическая поэма «Араукана» участника «умиротворения» Чили Алонсо Эрсильи-и-Суньиги (1533–1594). Это было первое собственно художественное произведение XVI в. о завоевании Нового Света. Представитель родовитой знати, Эрсилья писал большую часть своей поэмы, выдержанной в античной эпической традиции, «на самой войне, в тех местах, где она происходила», и обращал строго хронологическое повествование (отсюда его родство с летописью) к королю Филиппу II, которому оно и посвящено. Дневниковая природа поэмы не помешала ей стать своеобразным гимном имперскому величию Испании, и в то же время индейцы (мапуче), оказавшие в Чили наиболее ожесточенное сопротивление завоевателям, предстали у Эрсильи не столько «варварами» и «дикарями», сколько жертвами и героями — защитниками своей земли и своей свободы. Издавна ведущийся спор о том, кто же истинный герой «Арауканы» — испанцы или индейцы, — во многом способствовал тому, что позднее эта поэма за ее симпатии к туземцам была признана первым произведением уже не колониальной, а чилийской национальной литературы.
Один из главных вопросов, во многом определивших судьбу Нового Света и разделивших колонизаторов на два лагеря, — отношение белых к индейцам и к их культуре. Справедливости ради следует признать, что испанская корона с самого начала признавала в индейцах «свободных» людей, а многие завоеватели должным образом оценивали и высокий уровень разрушаемых ими американских цивилизаций. Тем не менее, учитывая изначально корыстные цели конкисты и состав ее участников, движимых стремлением к личному обогащению, открываемые земли и их жители сразу же стали жертвами беззастенчивого грабежа и жестокой эксплуатации. В этом процессе, однако, вскоре проявились определенные различия между теми, кто появился в Америке «со шпагой», и теми, кто осенял покоряемых индейцев католическим крестом. Конечно, абсолютизировать противостояние между главарями конкистадоров и церковниками не следует, ибо и среди тех, и среди других было достаточно людей и с обскурантистско-расистским, и с гуманистическим мироощущением. Европа XVI в. уже жила идеями эпохи Возрождения, и многие участники заморских экспедиций, особенно их наиболее образованная часть — духовенство, — так или иначе были заражены ими.
Крупнейшей фигурой испанского и общеевропейского гуманизма, духовное влияние которой не ограничивается колониальной эпохой, а во многом сохраняет свое значение и в наши дни, когда речь идет о равном праве всех народов на суверенитет и достойное существование, был доминиканский монах, а позднее епископ фрай (брат) Бартоломе де лас Касас (1474–1566). Большую часть жизни он прожил в Новом Свете, был участником и свидетелем боевых действий в Карибской и Центральной Америке, стал за свою пастырскую деятельность епископом и пользовался покровительством королевской семьи, отстаивая перед ней естественные права индейцев, подвергавшихся произволу и жестокостям колонизаторов. По его рекомендациям был принят ряд передовых для своего времени законов в защиту местного населения, которые, однако, постоянно нарушались. За полвека «правоохранительной» и творческой деятельности Лас Касас создал более 80 трудов историографического, богословского, философско-юридического и эпистолярного характера. Среди них «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» и монументальная «История Индий». Первое из названных сочинений стало страстным публицистическим обвинением не только алчных и жестоких конкистадоров, но по существу самой Испании, которой, как позднее предсказывал в своем завещании Лас Касас, за ее грехи может угрожать «божья кара» в виде собственной гибели. Эти пророчества отчасти сбылись, когда рухнула Испанская колониальная империя и страна вступила в длительную полосу упадка. В глазах потомков зверства завоевателей, с особым пафосом описанные Лас Касасом в «Кратчайшем сообщении...», положили начало так называемой «черной легенды» о неприглядной роли Испании в Новом Свете, в отличие от «розовой легенды», изображавшей белых пришельцев чуть ли не благодетелями и спасителями «диких» индейцев от их «темноты» и «безбожия».
«История Индий», во многом сохраняя полемичность и гуманистическую направленность «Кратчайшего сообщения...», считается едва ли не самым серьезным, полным и достоверным источником сведений о раннем периоде колонизации. В нем, в отличие от других «хронистов» своего времени, Лас Касас правдиво описал конкисту как экономическое «предприятие», показал завоевателей не как бескорыстных крестоносцев, а как рыцарей наживы, жаждавших лишь обогащения. В историю зарождавшейся латиноамериканской культуры вошел публичный диспут епископа-гуманиста с главным идеологом имперской антииндейской партии, придворным историком и богословом Хинесом де Сепульведой (1490–1573), который считал индейцев «гомункулами», человекоподобными животными, самим Богом предназначенными служить испанцам. Лас Касас, напротив, облагораживал и героизировал туземцев, наделяя их чертами «природных» христиан, естественных людей «золотого века» и даже сравнивая их с античными персонажами. Полемику он заключил фразой, обобщившей всю его деятельность: «Индейцы — наши братья...» Перед смертью он писал о необходимости ухода испанцев с завоеванных земель, восстановления независимости индейцев и власти их прежних правителей и вождей. Неудивительно, что после смерти Лас Касаса некоторые его сочинения были официально осуждены и запрещены инквизицией. Тем не менее для последующих поколений он стал первым борцом за равноправие индейцев и белых, что ярко проявилось в годы войны за независимость, когда Боливар намеревался назвать именем Лас Касаса будущую столицу единого государства на землях Америки.
XVII век во многих отношениях может считаться временем расцвета колониальной культуры, в недрах которой вызревали посеянные Лас Касасом семена будущего духовного и политического освобождения. Из Санто-Доминго и бассейна Карибского моря — первых очагов колонизации, где начиналась полемика об индейцах, — культурная жизнь постепенно перемещается на континент, в два созданных вице-королевства — Новую Испанию, со столицей в Мехико, и Перу, со столицей в Лиме. К тому времени это были, даже по масштабам Европы, довольно крупные города с богатой архитектурой, своими университетами, типографиями и даже зачатками прессы, не говоря уже о широкой сети религиозных учреждений и храмов, призванных обеспечивать распространение католической религии. Культурная жизнь была теснейшим образом связана с церковью: зарождавшиеся местные литература, музыка, театр, архитектура, резьба по дереву и т.п. носили религиозный или полурелигиозный характер и в то же время в своих выразительных средствах не могли не подвергаться заметному влиянию местной природной и человеческой среды — процесс, который особенно усилился к концу колониального периода и в ходе войны за независимость.
Роль церкви и монашеских орденов в развитии культуры
Роль церкви в культурной жизни колониального общества была противоречивой, но на фоне жестокостей и разрушительной деятельности конкистадоров она носила охранительный и даже созидательный характер. С одной стороны, действовала инквизиция, направленная на борьбу с «ересью» и на искоренение местных верований, что тормозило проникновение передовых идей в Америку и вело к утрате богатого творческого наследия индейцев. Например, епископ Юкатана Диего де Ланда (1524–1579) прославился тем, что публично сжег ценнейшую библиотеку рукописей майя.
С другой стороны, были и такие иерархи церкви, как Лас Касас и немалое число его последователей, носителей ренессансного мироощущения, которые активно выступали в защиту индейцев. Они изучали культуру ацтеков, инков и майя, занимались переводами их письменных памятников, составляли грамматики и словари местных языков. Это наследие впоследствии вошло составной частью в латиноамериканскую культуру. Прекрасными образцами испано-индейского религиозного синтеза служат скульптурные изображения Христа с явными индейскими чертами; каменные кресты с элементами ацтекской символики; колониальная архитектура храмов с широким использованием орнамента, который воспроизводил местную фауну и флору, и т.п. Любопытно, что церковь, поощряя евангелизаторскую деятельность духовенства, установила правило, согласно которому священники могли получить приход только при условии владения местным языком.
Большую роль в колониальном обществе играла миссионерская деятельность монашеских орденов. Ее проводили францисканцы, доминиканцы и иезуиты, действуя обычно вне больших городов и способствуя продвижению католической религии и бытовой культуры в самые отдаленные уголки континента. Новообращенные индейцы, поселявшиеся вокруг миссий, соблюдали религиозные обряды, изучали испанский и португальский языки, овладевали под руководством монахов различными ремеслами. Индейцы обрабатывали землю, пасли стада, прокладывали оросительные каналы, заготовляли древесину для строительства и т.п. В результате было налажено производство многих сельскохозяйственных продуктов и изделий, необходимых для развития колониальной экономики в целом.
Значение миссий как инструмента колонизации не ограничивалось духовной и экономической деятельностью. Они были силой, содействовавшей территориальному и административному укреплению империи. Особенно организованными, а иногда, с точки зрения короны, и слишком инициативными в этом отношении были иезуиты. Их усилиями на стыке нынешних Парагвая, Уругвая и Аргентины было образовано миссионерское теократическое государство. Оно состояло из 30 однотипных индейских поселений (редукций), насчитывавших к середине XVII в. около 100 тыс. человек. Под умелым и достаточно гуманным руководством иезуитов это государство, опираясь на общинно-родовые традиции индейцев-гуарани, просуществовало около 150 лет.
Государство было уничтожено объединенной испано-португальской армией после того, как иезуиты совместно с индейцами поднялись на вооруженную борьбу против Испании и Португалии, решивших разделить между собой их территорию. В результате поражения в четырехлетней войне декретом испанского короля Карла III иезуиты в 1767 г. были изгнаны из Испании и всех ее заморских территорий, на долгое время оказавшись в оппозиции к всесильной королевской власти.
Очень показательно — и это аргумент в пользу наиболее дальновидной части церкви, — что многие находившиеся в изгнании иезуиты оказались врагами колониализма и связали себя с борьбой за независимость латиноамериканских стран.
Примером иезуитского диссидентства может служить жизнь португальского философа-утописта, политического деятеля и писателя Антониу Виэйры (1608–1697), ставшего, подобно испанцу Лас Касасу, духовным провозвестником независимости Бразилии. Он был привезен в Америку ребенком, блестяще закончил иезуитский колледж в г. Байя, изучил индейские языки, как проповедник заслужил доверие короля Жоана IV. Разоблачая злоупотребления плантаторов, Виэйра выступал за создание более либеральной коммерческой экономики, и ему удалось убедить монарха передать индейцев под власть иезуитского ордена. Массовое освобождение индейцев от фактического рабства, вызванное деятельностью Виэйры, послужило причиной ярости предпринимательской оппозиции, которой даже удалось поднять восстание и временно изгнать иезуитов из районов евангелизации. Однако, по свидетельству Виэйры, с тех пор судьба бразильских индейцев стала «единственным вопросом, который занимает и будет занимать впредь всю его жизнь». По его данным, приводимым в письме королю, только на северо-западе Бразилии в провинции Мараньян за сорок лет было уничтожено 2 млн индейцев, и «никто не понес за это наказания». Виэйра пошел дальше Лас Касаса, защищая эксплуатируемых и обездоленных: не только индейцев, но и негров-рабов, ставших к тому времени важным этническим элементом страны, и белых бедняков, которые в поисках лучшей доли массами покидали метрополию и отправлялись за океан. Бразильский иезуит грозил своим соотечественникам-плантаторам Божьей карой и осуждал сам институт рабовладения, с которым они связывали сохранение и развитие здешнего государства. Для Виэйры то, что опирается на несправедливость, не может быть прочным и постоянным. При этом угнетенного негра-раба Виэйра сравнивал с распятым Христом. Подобная деятельность и взгляды священника-гуманиста привели его к опале: он, арестованный инквизицией, два года провел в заточении и был лишен права проповедовать и выступать в печати. Добившись позднее отмены сурового приговора, Виэйра с 1681 г. до конца жизни провел в родном Байя, работая над многотомным собранием своих проповедей, каждая из которых, как оказалось впоследствии, была небольшим литературным шедевром и, по выражению одного из современных поэтов, заслужила ему титул «императора португальского языка». Без преувеличения можно утверждать, что в XVII в. в пределах португалоязычного мира не было другой фигуры, которая с такой полнотой воплотила бы в своей деятельности проблемы исторического и культурного процесса того времени.
Культура Нового Света XVIII в. и идеология антииспанизма
Культура колониальной Америки XVIII в. по сравнению с периодом конкисты и временем расцвета вице-королевств Новая Испания и Перу не может похвастаться самобытными именами масштаба Лас Касаса, Инки Гарсиласо или Хуаны Инес де ла Крус. В области литературы и искусства он характеризовался определенным застоем и послушным следованием испанским образцам, что выражалось в повсеместном распространении господствовавшего тогда в Испании и Европе художественного стиля барокко, позднее постепенно сменившегося неоклассицизмом. Эстетика барокко с усложненной и подчиненной единому ансамблю орнаментацией ярко проявила себя в роскошной колониальной архитектуре, пышном убранстве католических храмов, детализированной живописи и вычурной поэзии, чему, кстати, отдала определенную дань и сестра Хуана.
Американская действительность и своеобразный менталитет местных жителей обогащали этот стиль не известными Европе художественными элементами. Так, в Новой Испании барокко в архитектуре, доведенное до крайности, до «вакханалии декора», порождает так называемое креольское ультрабарокко или стиль «чурригереско», воспринятый в определенной степени даже Европой.
Если в искусстве и художественной литературе, нередко по чисто цензурным причинам, почти не наблюдалось ничего нового, то в области общественной мысли к концу века Просвещения и началу войны за независимость в Северной Америке, несмотря на усилия испанской короны сохранить свою власть, быстро набирал силу сепаратизм. Его главной идейной силой выступили креолы, которых иногда сравнивают с третьим сословием во Франции. Креола можно определить как этнического испанца, родившегося в Америке. Позднее это сословие получило пополнение за счет людей смешанной крови, которые за деньги стали приобретать у властей креольский статус. Креолы занимали в колониальном обществе серединное положение: были второстепенными чиновниками в административном аппарате, выбирали «свободные» профессии врачей, законодателей, инженеров, составляли основную массу среднего офицерства и клира. Пользуясь современной терминологией, можно сказать, что они представляли тогдашний интеллектуальный слой, или интеллигенцию. И именно они были призваны стать не только вдохновителями освободительной борьбы, но и единственным коллективным субъектом культурного процесса.
Действительно, в отличие от презиравших их пиренейцев, родившихся в Испании и молившихся на нее, в отличие от порабощенных ими индейцев или завезенных из Африки негров-рабов, на начальном этапе становления новой цивилизации преимущественно они и могли быть носителями зарождавшегося самосознания будущих латиноамериканских наций. Правда, на территориях — наследницах развитых культур инков, майя и ацтеков сознательное стремление креолов к освобождению от ига метрополии тесно переплеталось со стихийными выступлениями наиболее угнетенных слоев, претендовавших на свое собственное этническое самоопределение. Особенно это характерно для Перу, где в XVIII в. наблюдается всплеск своего рода инкского национализма. Так, в 40-х годах один из местных касиков провозгласил себя наследником Инки Атауальпы и возглавил восстание, продолжавшееся свыше 10 лет; в 1780–1782 гг. вице-королевство потрясло восстание под руководством одного из потомков инкской династии, назвавшего себя Верховным Инкой под именем Тупака Амару II. С 60-х годов аналогичные выступления произошли на Юкатане, в Новой Испании, Гватемале и других районах. Самым характерным с полиэтнической точки зрения было восстание 1781 г. в Новой Гранаде под руководством креолов, когда совместно с ними выступили негры, мулаты и индейцы, символизируя будущее сотрудничество рас в годы войны за независимость.
Рассматривая участие индейских и афроамериканских масс в борьбе против колониального владычества, нельзя не признать, что креольской элите несомненно принадлежит основная роль в идейной подготовке и последующем руководстве развернувшимся освободительным процессом. В последней четверти XVIII в. на всей территории колониальных империй Испании и Португалии в креольской среде множатся полулегальные и нелегальные «салоны» и «общества», где с антииспанских позиций ведутся горячие дискуссии о характере и судьбах народов Американского континента. Эти споры питались, в частности, и развернувшейся в то время в Европе с участием изгнанников-креолов полемикой о Новом Свете. Ее главной темой стала «неполноценность» или «полноценность» (?) американского населения по сравнению с европейцами. Как «молодой» континент, Америка представлялась тогдашним евроцентристам в целом менее приспособленной к жизни, более «слабой», чем Европа; креолы, индейцы и афроамериканцы — этносами пока «незрелыми» для освоения плодов цивилизации, хотя и имеющими право на развитие.
Часть европейских мыслителей, опиравшихся на труды Лас Касаса, Инки Гарсиласо или Хуаны Инес де ла Крус, подчеркивали если не превосходство Латинской Америки в вопросах культуры, то по меньшей мере культурное равноправие ибероамериканцев и европейцев. Показательно, что среди защитников самобытности и самоценности Америки немалую роль играли писатели-иезуиты, хорошо знавшие богатства и возможности Нового Света и его населения. Большую роль в духовной «реабилитации» Южной Америки как континента будущего, а латиноамериканцев как трудолюбивых и талантливых хозяев своей земли сыграл великий немецкий естествоиспытатель Александр фон Гумбольдт (1769–1859). На рубеже веков он совершил длительную научную экспедицию по Центральной и Южной Америке, дал первое систематическое описание географии, флоры и фауны этого региона, его естественных богатств; ликвидировал много «белых пятен» на его карте, а также познакомил европейцев с наиболее существенными моментами латиноамериканской истории, в частности с наследием ее выдающихся гуманистов XVI–XVII вв. С восхищением высказываясь об их деятельности и идеях, он с симпатией относился к назревавшему в те годы национально-освободительному движению и был дружен с его будущим лидером Боливаром.
Креольская духовная элита, выступая против изживавшего себя колониального господства и объединенная идеологией антииспанизма, во многом ориентировалась на европейское Просвещение, руссоизм и кое-где начинала усваивать элементы утопического социализма. Наиболее известной фигурой, идейно подготовившей вооруженную борьбу и на начальном этапе принявшей в ней непосредственное участие, был венесуэлец Франсиско Миранда (1750–1816). Находясь на военной службе в качестве адъютанта генерал-губернатора Кубы, он вступил в связь с местными патриотами-сепаратистами и, преследуемый властями, бежал в 1783 г. в США, где пытался заручиться поддержкой антииспанского освободительного движения. С этой же целью позднее он посетил Россию, Великобританию, а также революционную Францию, где в 1792 г. стал генералом и принял участие в военных действиях против прусских и австрийских интервентов. В 1801 г. он обратился «к народам Колумбова континента» с революционной прокламацией, призывавшей сбросить испанское иго. Все последующие годы Миранда с переменным успехом был организатором и участником вооруженных выступлений в Венесуэле, а после провозглашения ее независимости стал главнокомандующим с диктаторскими полномочиями. Его жизнь закончилась трагически: после поражения в одной из решающих операций против колонизаторов он был предан друзьями, захвачен в плен, отправлен в Испанию, где и умер в тюремном застенке.
Среди креолов, провозвестников, а позднее и участников войны за независимость, заслуживают упоминания колумбиец Антонио Нариньо (1765–1823), первый переводчик и издатель на испанском языке «Декларации прав человека и гражданина» (1794); венесуэлец Симон Родригес (1771–1854), философ и педагог, идейный наставник и друг Боливара, один из ранних пропагандистов руссоизма и утопического социализма в Латинской Америке; аргентинец Мариано Морено (1778–1811), историк, издатель и первый переводчик «Общественного договора» Руссо, позднее один из руководителей первого правительства независимой Аргентины — Патриотической хунты (1810 г.); эквадорец Франсиско Хавьер Санта-Крус-и-Эспехо (1747–1795), просветитель, публицист и врач, издатель первой национальной газеты. Он не был креолом, а вышел из индейско-мулатских «низов», однако занимает в истории латиноамериканской культуры видное место не только как борец против колониальных порядков и религиозного фанатизма, но и как выдающийся ученый, заложивший основы светской материалистической науки.
В Бразилии кануна независимости заметными мятежными фигурами были также креолы: казненный португальцами руководитель неудавшегося заговора «инконфидентов» (1789 г.) прапорщик Жоакин Жозе да Силва Шавьер (1748–1792) по прозвищу Тирадентис, провозглашенный впоследствии национальным героем; и участник этого же заговора, поэт и общественный деятель Томас Антониу Гонзага (1744–1810).
Оценивая решающую роль креолов в идейной подготовке и организации освободительной борьбы, нельзя не учитывать и такое важное обстоятельство, как преимущественно креольский состав низового колониального клира. Иезуитские изгнанники в европейских странах и США стали для внешнего мира важным источником знаний о находившихся за «железным занавесом» испанских и португальских колониях. К началу XIX в. идеи сепаратизма начали проникать и в среду колониального духовенства, определенная часть которого не только нравственно поддерживала освободительное движение, но и выступила против испанцев с оружием в руках. Яркие примеры религиозного бунтарства связаны с именами таких служителей культа, как национальные герои Мексики и руководители борьбы за ее независимость Мигель Идальго и Хосе Мария Морелос, священник-поэт Мариано Мельгар, которого считают основоположником национальной поэзии Перу. Все они были захвачены на поле боя и казнены испанцами как демократы и революционеры.