Михаил Иванович Глинка (1804–1857) — родоначальник русской классической музыки.
"До" него в России — салонная музыка и подражания европейцам. "После" — Чайковский и вся наша школа.
И сегодня мы, музыканты Beijing Union Symphony Orchestra, держим в руках ноты его Большого секстета, который никто из нас раньше не играл, и который уже успел нам понравиться.
- История этого произведения началась давно...
В 1832 году Михаил Глинка был в Милане. Ему 28 лет и он приехал в Италию учиться.
В те годы каждый уважающий себя композитор должен был пройти итальянскую школу: бельканто, опера, страсть.
В Милане Глинка слушал оперы Доницетти и Беллини, совершенствовал технику.
И параллельно, как это обычно для молодого человека,...влюбился в девушку, дочь местного врача, которая хорошо играла на фортепиано.
И Глинка пишет для неё этот секстет. Не романс, не салонную пьесу, а большую, серьёзную вещь. Зачем? Чтобы что-то доказать? Чтобы удивить? Чтобы она не смогла сказать «нет»?
Он вложил в этот секстет всё: итальянскую страсть, русскую душу, виртуозную партию для неё самой. Это было его "музыкальное признание", письмо в нотах, последний, самый сильный аргумент.
Но он не сработал!
Она отвергла признание. История даже не сохранила её имени, но сохранила ноты.
Так этот секстет стал "памятником несбывшейся любви". А его автор проиграл в жизни, но выиграл в вечности.
Но проблема в том, что выигрывал он долго и трудно.
В России сочинение не оценили. Опубликовано оно было только через 24 года после смерти композитора. Партитура исчезала из печати дважды. Современное издание пришлось искать на Западе — у себя дома секстет оказался никому не нужен.
Так музыка, написанная для одной женщины, пролежала в забвении много лет.
А теперь мы будем играть её в Пекине! Мы тоже хотим, чтобы нас услышали и поняли.
Первая часть дышит Италией.
Композитор пишет так, будто инструменты — это певцы на сцене: фортепиано запевает, струнные подхватывают.
Это ещё не «русский» Глинка, а Глинка-ученик, который влюблён в бельканто. Но ученик талантливый!
Вторая часть. Мелодия льётся, как у Беллини: широко, свободно, с надрывом. Это не сон, не нежность, а признание.
А потом без остановки врывается финал. Кто хлопнет, тот проколется!
Посреди финала вдруг звучит полька. Итальянское пение ломается деревенским русским танцем.
Как будто Глинка хочет сказать сквозь слёзы: «Я, конечно, романтик, но корни не пропьёшь»))
В жизни всё может быть... даже так: русский композитор проигрывает сердце итальянки; родина на долгое время забывает его шедевр; музыканты из России и Беларуси (вместе с китайскими коллегами) поднимают эту музыку в Поднебесной с любовью, которой не повезло тогда, но повезло сейчас.