Дождь барабанил по подоконнику в комнате, которую Оля теперь мысленно называла "наша клетка". Бывшая спальня свекрови, заставленная старой стенкой с хрусталем, который нельзя трогать. Их с мужем кровать, детская кроватка Полины, три пакета с вещами — вот и все пространство.
Полина проснулась в третий раз за ночь. Оля, еле живая от усталости, дала ей бутылочку со смесью и замерла, боясь дышать. За тонкой стенкой слышался голос свекрови — та смотрела телевизор на кухне, потому что "в зале сквозняк".
— Оля! — раздался шепот, больше похожий на шипение. — Ты ребенка качала бы, а не просто лежала.
Оля закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь пол.
Утром всё повторилось.
На кухне пахло жареным луком. Свекор Владимир Петрович молча читал газету. Свекровь, Тамара Ивановна, гремела сковородой. Оля вышла с красными от недосыпа глазами, Полина мирно сопела в кроватке.
— Доброе утро, — тихо сказала Оля.
В ответ — молчание. Потом Тамара Ивановна поставила перед ней тарелку с жидкой кашей.
— Ешь. За всё заплачено.
Оля поперхнулась воздухом.
— Что, простите?
— Я говорю, — свекровь обернулась, подбоченясь, — нечего на меня глаза хлопать. Мы вас приютили, кормим. Муж твой, Серёжа, приносит копейки. А ты сидишь, в декрете, ногой не двинешь.
— Я с ребенком, — голос Оли дрогнул. — Полине всего четыре месяца, я не могу работать.
— Ах, не можешь! — всплеснула руками Тамара Ивановна. — А я могла? Я через две недели после родов уже на завод вышла. А ты… "декрет" придумали. Сидишь на нашей шее, ещё и вид делаешь, что тебе всё обязаны.
Оля почувствовала, как к горлу подступает ком. Она посмотрела на свекра — тот не поднял головы. Только газетой шелестел громче.
Вечером пришёл Серёжа. Усталый, с пакетом продуктов, которые ему мать сказала купить. Оля ждала его в коридоре.
— Серёж, поговори со своей мамой, — выдохнула она. — Сегодня она попрекнула меня едой. Что мы на их шее сидим.
Серёжа скинул кроссовки, даже не взглянул на неё.
— Оль, ну началось. Мама устала, пожилой человек. Ты просто всё слишком близко к сердцу принимаешь.
— Слишком близко? — голос Оли дрогнул. — Она сказала "за всё заплачено"! Как собаке бросила!
— Ну и что? — Серёжа поморщился, проходя на кухню. — Она правда платит. За свет, за еду. Мы не платим. А могли бы.
— У нас нет денег, Серёжа! Я в декрете! Твои тридцать тысяч уходят на памперсы и смесь.
— Опять ты начинаешь, — он открыл холодильник, взял бутылку кефира.
— Мама говорит, ты могла бы на удаленку выйти. Набирать тексты там или ещё что.
Оля прислонилась к стене. Ей казалось, что пол уходит из-под ног.
— Ты серьёзно? С четырёхмесячным ребенком, который не спит больше двух часов? Ты мои глаза видел?
— Видел. И мама видела. И говорит, что ты себя жалеешь.
Она медленно сползла по стене, села на пол. Полина заворочалась в кроватке, заплакала. Тут в дверях выросла Тамара Ивановна.
— Так и знала, что вы тут грызетесь. Оля, нечего на полу сидеть. Встань, возьми себя в руки. И вообще, я пока ребёнка понянчу, ты могла бы полы помыть. А то сидишь, как барыня.
— Я не барыня, — прошептала Оля. — Я просто мать.
— Мать! — фыркнула свекровь. — Все мы матери. А мужу своему мозги не пудри. Он у меня хороший мальчик, это ты его настраиваешь.
Серёжа молчал. Смотрел в кефир.
Оля поднялась. Ноги были ватными. Она прошла мимо мужа, мимо свекрови, закрылась в своей "клетке". Полина плакала всё громче. Оля села на кровать, прижала дочку к груди и заплакала сама — тихо, чтобы не слышали за стеной.
В три часа ночи она написала подруге Ленке:
"Лен, они меня сживают со свету. Свекровь сказала, что я жирую за их счет. Муж промолчал. Я больше не могу. Хочу уехать. С Полей. Куда угодно".
Ленка ответила через минуту: "Приезжай. У меня диван. Вдвоём с Полей поместитесь. Только решайся. Они сломают тебя".
Оля убрала телефон. Посмотрела на спящего мужа. Его лицо было спокойным, даже умиротворенным. Ему не снились кошмары, где его попрекают куском хлеба в собственном доме.
Утром она собрала одну сумку. Паспорт, свидетельство о рождении Полины, ползунки, две бутылочки, пачку памперсов.
Серёжа ещё спал. Оля наклонилась, поцеловала его в лоб — прощая, или просто чтобы запомнить его — и вышла на цыпочках.
В коридоре стояла Тамара Ивановна с чашкой чая. Они встретились глазами.
— Ты куда это с сумкой? — спросила свекровь, но в голосе уже не было той уверенности. Там, глубоко, плескалась тревога.
— Уезжаю, — сказала Оля спокойно. — Не хотите кормить меня своим хлебом — не буду больше есть.
— Да что ты… Остановись! Серёжа! — закричала Тамара Ивановна. — Серёжа, жена твоя уходит!
Из спальни вылетел заспанный Серёжа, в одних трусах, с торчащими волосами.
— Оля, ты с ума сошла! Куда ты с ребёнком?
— К Ленке, — Оля уже надела куртку. — Там меня никто не попрекнёт куском хлеба.
— Остановись, дура! — крикнул он. — Ты всё придумываешь! Никто тебя не попрекал!
Оля посмотрела на него долгим взглядом. Таким долгим, что Серёжа опустил глаза.
— Пока, Серёжа, — тихо сказала она. — Полина будет тебя ждать. Если захочешь приехать — приезжай. Но жить здесь мы больше не будем.
Она вышла на лестничную клетку. Дверь хлопнула. Изнутри ещё доносились голоса — сначала мать кричала на сына, потом сын кричал на мать.
Она спускалась по лестнице, прижимая к себе тёплую, пахнущую молоком Полину, и впервые за три месяца у неё не дрожали руки.
— Ну что, дочка, — шепнула она в крохотное ушко. — Начинаем новую жизнь. Без упреков.
И Полина вдруг улыбнулась во сне.
Это была её первая улыбка.