Полина узнала обо всем от Клавки Рыжей - так в деревне звали Клавдию Носову за цвет волос и за то, что молчать она не умела физически, как некоторые люди не умеют петь или плавать - просто не дано, и всё тут.
Клавка прибежала утром, когда Полина стояла у колодца, и с разбегу, не переводя дыхания, выдала:
«Полька, твой Гришка в городе с Зинкой Маховой ходит. Сестра моя видела - в воскресенье, у кинотеатра. Под руку, голубки. Она в туфлях, он в новой кепке. Вот тебе крест! Она перекрестилась».
Полина стояла, держа ведро за дужку, и смотрела на Клавку.
«Ты сама видела?» - спросила она.
«Сестра видела. Тамара. Она врать не станет».
«Тамара твоя однажды видела, как председатель корову доит. Ночью. В темноте».
Клавка осеклась.
«Ну, тогда она выпивши была немного. А сейчас - трезвая, в воскресенье днем, всё как есть».
Полина взяла ведро и пошла к дому. Клавка семенила рядом, досказывая подробности - какая кепка, какие туфли, как шли медленно и о чем-то говорили. Полина слушала молча, и молчание это было не то, которое означает безразличие, а то, которое бывает, когда внутри что-то тихо и страшно ломается, и лучше не открывать рта, пока не поймешь, что именно сломалось.
«Поль, ты слышишь меня?» - спросила наконец Клавка.
«Слышу».
«Ну и что ты думаешь?»
«Ничего пока», - сказала Полина. - «Спасибо, что сказала».
Клавка постояла у калитки, явно ожидая большего - слез, крика, хотя бы сжатого кулака, - но Полина зашла во двор и закрыла калитку.
Дома она поставила ведро, села на лавку и уставилась в пол.
Гриша Батурин уехал в город в марте - на завод, по направлению. До отъезда они встречались полгода, и полгода эти были из тех, что потом вспоминаешь как отдельную жизнь - светлую, легкую, когда всё кажется правильным и ничего не болит. Гриша был из местных, из своих, смеялся хорошо и без злобы, умел говорить так, что хотелось слушать ещё. Перед отъездом сказал: «Полина, я устроюсь, и ты приедешь. Или я вернусь. Одно из двух, но точно».
Одно из двух. Полина тогда засмеялась - формулировка была смешная, не романтичная, зато честная. Ей казалось, что честность важнее романтики.
Теперь она думала, что честность бывает разная. Бывает та, которая говорит правду. А бывает та, которая просто не берет на себя лишних обязательств.
Письма от него приходили - раз в месяц, иногда реже. Короткие, деловые, с приветами маме и вопросами про погоду. Она отвечала длиннее, потому что ей было что рассказать - про деревню, про работу в колхозной бухгалтерии, куда её взяли в апреле, про то, как отец чинил крышу и свалился с неё, но, по счастью, в стог сена, так что обошлось испугом и Клавкиными пересказами этой истории всей округе. Гриша на её письма отвечал кратко: «Хорошо, что стог был. Передай привет отцу». И всё.
Она должна была понять раньше.
Не поняла - или не захотела понять, что, в общем, одно и то же.
Зинку Махову Полина знала. Та была старше на три года, жила в городе уже давно - уехала после школы, устроилась на тот же завод, где теперь работал Гриша. Красивая была, что правда, то правда - высокая, плечистая, с той уверенной красотой, которая не требует ни кудрей, ни нарядов, просто входит в комнату, и все смотрят.
«Ну и хорошо», - подумала Полина. - «Значит, и смотреть тут не на что».
Она прожила с этой мыслью три дня, делая вид, что всё в порядке. Работала в бухгалтерии, считала ведомости, здоровалась с людьми. Клавка два раза пробовала подступиться с сочувствием, но Полина так смотрела на неё при этом, что Клавка оба раза передумывала.
На четвертый день пришло письмо от Гриши.
Оно было как обычно - короткое. Про дела, про завод, про то, что жилье пока общежитие, а там видно будет. В конце было написано: «Ты, Поля, не жди особо. Мало ли как оно выйдет». Вот это «мало ли как оно выйдет» - такая коротенькая, трусоватая фраза - и была, по существу, всем объяснением.
Полина прочла письмо, сложила его, убрала в конверт и пошла к реке.
Была середина лета, жара, трава по берегам стояла высокая, от воды тянуло прохладой. Полина сидела на берегу и бросала камешки - не от злости, а просто потому что руки должны чем-то заниматься, когда голова занята своим.
Она думала про то, что не плачет. Это было странно - она ожидала слез, внутренне даже готовилась, но слезы не шли. Было что-то другое - злость, что ли, но не горячая, а холодная и ровная, как вода в реке сейчас. Злость на себя, что читала между строк то, чего не было, и не читала то, что было.
«Мало ли как оно выйдет». Это было написано заранее, это было предупреждение, а она приняла за временную неуверенность. Вот тебе и честность.
Камешек упал в воду и ушел на дно.
«Далеко бросаешь», - раздался голос за спиной.
Полина обернулась.
На берегу стоял Тихон Вавилов - механик из колхозной мастерской, рыжеватый, веснушчатый, с такими же большими, как у медведя, руками. Был он лет двадцати пяти, жил в деревне всегда, никуда не уезжал, работал с отцом в мастерской с пятнадцати лет, разбирался в любом механизме так, что люди везли к нему сломанное со всей округи. Говорили про него: «Тихон руками думает» - это было не оскорбление, а констатация факта, потому что думал он действительно больше руками.
С Полиной они были знакомы всю жизнь - деревня маленькая, тут трудно быть незнакомым. Но близко никогда не общались - разные компании, разные интересы. Он - с механизмами, она - с бухгалтерскими счетами. Пересекались в клубе на танцах вечерами и на общих праздниках, здоровались, и только.
«Что тебе надо, Тихон?» - спросила она, не очень приветливо.
«Ничего», - сказал он. - «Иду мимо».
«Ну, иди».
Он помолчал. Потом сел рядом - не вплотную, на расстоянии, как садятся люди, которые пришли и уходить не собираются, но и давить не хотят.
«Слышал про Батурина», - сказал он.
«В деревне все слышали», - ответила Полина. - «У нас Клавка есть».
Тихон хмыкнул - это был звук, в котором было и понимание ситуации, и отношение к Клавке, и ещё что-то, что Полина не сразу разобрала.
«Плохо вышло», - сказал он.
«Бывает».
«Бывает», - согласился он.
Они помолчали. По реке шла рябь, где-то в камышах возилась птица. Тихон подобрал камешек и бросил - далеко, дальше Полины.
«Хорошо бросаешь», - сказала она.
«Практика», - ответил он.
Ещё помолчали.
«Тихон, ты зачем пришел?»
Он подумал.
«Сам не знаю», - сказал он наконец, и это было так неожиданно честно, что Полина невольно посмотрела на него.
Он смотрел на реку. Профиль у него был простой, без лишних украшений - нос картошкой, щеки в веснушках, рыжеватые брови. Ничего особенного. Обычный Тихон Вавилов, которого она знала всю жизнь и не замечала.
«Ладно», - сказала она. - «Раз не знаешь, тогда сиди».
Они сидели ещё с полчаса, почти не разговаривая. Потом Полина встала, отряхнула юбку.
«Домой пора».
«Провожу», - сказал Тихон.
«Я дорогу знаю».
«Я тоже знаю», - сказал он. - «Но провожу».
Она не стала возражать.
Гриша приехал в деревню в августе - неожиданно, без предупреждения, как приезжают люди с нечистой совестью, которые надеются, что внезапность смягчит неловкость. Постучал в ворота вечером, когда Полина была во дворе.
Она открыла, посмотрела на него. Он стоял в городском пиджаке, немного загорелый, с тем виноватым видом, который бывает у людей, когда они ещё не сказали ничего, а уже извиняются.
«Здравствуй, Поля», - сказал он.
«Здравствуй», - ответила она.
«Я хотел... объяснить».
«Заходи», - сказала Полина.
Они сели на лавку во дворе. Гриша мял в руках кепку - новую, городскую, - и говорил. Говорил складно, потому что умел, - про то, что не хотел её обманывать, что само так вышло, что Зина - это другое, что он Полину уважает, что письмо написал именно потому, что честно предупредить хотел, что...
«Хватит», - сказала Полина.
Гриша замолчал.
«Я тебя не виню», - сказала она. - «Люди влюбляются в других людей, это бывает. Но ты мог написать раньше и прямо, а не «мало ли как оно выйдет». Это было трусовато, Гриш».
Он молчал, глядя в землю.
«Ты за прощением пришел?» - спросила она.
«Наверное», - сказал он тихо.
«Хорошо. Прощаю. Езжай».
Он поднял голову.
«Поля, я правда...»
«Я тебя слышала», - сказала она. - «И прощаю. Но разговора больше нет. Езжай, Гриш. Счастливо тебе».
Он ушел. У калитки оглянулся - она не смотрела. Смотрела на грядки с огурцами, которые надо было полить до темноты.
Когда калитка закрылась, она встала, взяла ведро и пошла к колодцу.
Вот и весь разговор.
Отец, узнав о Гришином визите, долго молчал, потом сказал: «Ну и чёрт с ним». Мать утром заплакала над завтраком - не об том и не о другом, а просто потому что иногда надо, и Полина сидела рядом и гладила её по руке. Клавка Рыжая заявилась с пирогами и сочувствием, от пирогов Полина не отказалась, от сочувствия - деликатно.
Тихон появился через два дня.
Пришел не к ней - пришел к отцу, чинить молотилку, которая сломалась ещё в июне и с тех пор стояла в сарае, ожидая своей участи. Отец давно просил, всё руки не доходили. Тихон провозился в сарае часа три, вышел черный от масла и сказал, что послезавтра доделает.
Уходя мимо крыльца, кивнул Полине:
«Здравствуй».
«Здравствуй», - ответила она.
Он ушел. Просто ушел - без лишних слов, без сочувственных взглядов, без намеков. Починил молотилку и ушел.
Полина смотрела ему вслед и думала, что это было странно приятно - когда человек ведет себя как человек, а не как участник чужой драмы.
Послезавтра он пришел и доделал.
Потом как-то само собой вышло, что они стали разговаривать - сначала у сарая, пока он собирал инструменты, потом во дворе, потом - в воскресенье у реки, куда оба пришли порознь и встретились случайно или не очень случайно, это уж как смотреть.
Тихон говорил мало, но то, что говорил, было по делу. Он не умел красиво - ни складывать слова, ни делать из них что-то лишнее. Зато умел слушать. Полина замечала это постепенно - как он слушает, не перебивая, не торопясь с ответом, не примеряя сказанное к себе. Просто слушает.
«Тебе не скучно?» - спросила она однажды.
«С тобой?»
«Да».
«Нет», - сказал он коротко, как всегда.
«Я много говорю».
«Знаю», - сказал Тихон. - «Это хорошо. Я мало говорю. Выходит, примерно, поровну».
Она засмеялась. Он - нет, но в глазах что-то сдвинулось, и это, в общем, было равносильно.
Осенью случилось смешное.
Клавка Рыжая, которой было не занимать наблюдательности, углядела, что Тихон ходит к Вавиловым слишком часто для простого ремонта, и решила взять дело в свои руки. Подкараулила Полину у правления.
«Полька, ты мне подруга или нет?»
«Или нет», - сказала Полина.
«Ты чего? Я серьезно. Тихон к вам зачем ходит?»
«Молотилку починил. Теперь крыльцо подправляет».
«Крыльцо», - повторила Клавка с видом человека, которого не проведешь. - «Там чинить-то нечего».
«Значит, есть что».
«Полина!»
«Клава!» - передразнила Полина её интонацию, и Клавка обиделась на пять минут, что было рекордом.
Потом спросила уже тише:
«Ну, нравится он тебе?»
Полина помолчала.
«Не знаю ещё».
«Как это - не знаешь?»
«Вот так. Не знаю. Бывает такое с людьми».
Клавка потрясла головой - с тем видом, с каким трясут, когда слышат что-то непостижимое.
«Нормальные девки знают сразу».
«А я ненормальная», - согласилась Полина и пошла по своим делам.
Но ночью она лежала и думала - честно, как умела - о том, что Клавка, может, и права. Что «не знаю» - это иногда просто «боюсь знать». Потому что когда знаешь - надо что-то решать, а когда не знаешь - можно ещё немного побыть в промежутке, где ничего не болит и ничем не рискуешь.
Она вспомнила Гришу - то, каким он был в начале, легким и смеющимся, и каким стал потом - мятая кепка, виноватые глаза. Вспомнила, что с Гришей всегда было ощущение праздника, который вот-вот кончится. Красиво, ярко, но с этой тревогой на краю - а вдруг? А вдруг действительно.
С Тихоном тревоги не было. Было что-то другое - спокойное, как река в тихую погоду, без ряби. Надежное. Немного скучное с виду, но почему-то не скучное изнутри.
Утром она встала и ещё ничего не решила. Но что-то сдвинулось.
Тихон объяснился с ней в октябре - по-своему, без лишних слов, зато без промаха.
Они стояли у реки - уже холодной, осенней, с желтыми листьями на воде. Тихон смотрел на воду и молчал дольше обычного, и Полина почувствовала, что сейчас он скажет что-то важное - не потому что изменилась его поза или выражение лица, а просто потому что молчание стало другим.
«Поля», - сказал он.
«Что?»
«Ты как - в общем, как у тебя?»
Это был такой обходной путь к чему-то прямому, что Полина едва не улыбнулась.
«Нормально», - сказала она. - «Говори, что хотел.»
Он вздохнул.
«Я думаю о тебе», - сказал он. - «Часто. Это стало мешать работе, а я работу уважаю. Поэтому надо как-то решить».
Полина посмотрела на него.
«Это ты мне объяснение в любви делаешь?»
Тихон подумал.
«Наверное, да».
«Своеобразно».
«Я знаю, что своеобразно. Красиво не умею».
«И что ты предлагаешь?»
Он повернулся к ней - прямо, как делают всё, что делают, без виляний.
«Замуж за меня. Если согласна. Хозяйство есть, руки есть, голова на месте. Богато не обещаю, но честно - обещаю».
«Честно», - повторила Полина тихо.
«Да».
Она думала секунд десять. Это было мало для такого решения и много для того, что она уже, в общем-то, поняла.
«Спрашивай у отца», - сказала она.
Тихон кивнул - коротко, деловито, как человек, получивший ответ на технический вопрос. Потом вдруг добавил, не глядя на неё:
«Я рад».
«И я», - сказала Полина.
Листья плыли по реке. Было холодно и хорошо.
Свадьбу сыграли скромно, как и полагается в ноябре, когда работы меньше и люди посвободнее. Клавка Рыжая плакала громче всех и потом рассказывала всей деревне, что это она их свела, что с самого начала видела. Полина не возражала. Пусть.
Мать Тихона - Авдотья Павловна, крепкая и немногословная, как сын, - Полину приняла сразу, без испытательного срока. Просто положила перед ней передник в первый день и сказала: «Хозяйство знаешь?» Полина ответила: «Научусь, если чего не знаю». Авдотья Павловна кивнула, и разговор был закрыт.
Жили ладно. Не без ссор - оба были с характером, оба умели стоять на своем. Но ссоры у них были честные, без старых обид и подкопов, и проходили быстро, потому что оба отходчивые, только Тихон признавал это раньше Полины - она была упрямее.
«Уступи», - говорил Тихон в такие вечера.
«Сам уступи», - отвечала Полина.
«Я уже уступил».
«Когда это?»
«Вчера. Ты не заметила».
Полина думала. Иногда оказывалось - правда, уступил. Тогда она садилась рядом и говорила: «Ладно». Этого было достаточно.
Дети пошли один за другим - Митька, потом Ленка, потом поздний Сережка, которого не ждали и которому радовались больше всех, может, именно поэтому.
Тихон работал, Полина работала - в бухгалтерии дослужилась до главного счетовода, и Никанор Степанович, председатель, говорил про неё то же, что когда-то говорили про отца: «Цифру чует». Это была наследственность.
О Грише она вспоминала редко и без боли - как вспоминают погоду прошлым летом, что была хорошей, но уже давно. Слышала краем уха, что живет он в городе, что с Зинкой всё сложилось, что дочка у них. Дай Бог им здоровья.
Летом, когда уже шли семидесятые и дети выросли, Полина нашла в старом сундуке пачку писем. Гришины - те самые, короткие, с приветами и погодой. Она прочла одно, потом другое, потом сложила обратно.
Тихон стоял в дверях.
«Что это?» - спросил он.
«Старые письма», - сказала Полина.
Он смотрел на неё.
«Батурина?»
«Его».
Пауза. Тихон был человеком, который не делал из пауз драмы.
«Зачем хранишь?»
Полина подумала.
«Не знаю. Наверное, как напоминание».
«О чем?»
Она посмотрела на него - на рыжеватые виски, уже почти седые, на руки, всё такие же большие, теперь ещё больше привычные к труду. На прямой взгляд, который не умел кривить.
«О том, что хорошо, что не вышло тогда», - сказала она.
Тихон помолчал. Потом сказал:
«Выбросить?»
«Выброси», - согласилась Полина.
Он взял пачку, ушел.
Полина стояла у окна. На улице Сережка гонял с соседскими мальчишками - слышен был смех и топот. В огороде доспевала картошка. С улицы тянуло первым осенним холодком - тем, который ещё не неприятный, а только напоминает, что лето уходит, и надо бы запастись теплом.
Тихон вернулся.
«Выбросил».
«Хорошо», - сказала Полина. - «Чай будешь?»
«Буду».
Она пошла ставить самовар. За окном Сережка что-то кричал своим звонким голосом. Осень начиналась тихо и правильно, как начинается всё, что приходит в своё время.
Тихона не стало в восемьдесят девятом - сердце, врачи сказали, что быстро и без боли. Это было слабым утешением, но всё-таки утешением.
Полина долго не выходила из дома. Митька приезжал, Ленка сидела с ней неделю, Сережка - самый младший, самый похожий на отца - ночевал через день. Она их принимала, кормила, отвечала на вопросы и была благодарна, что они есть. Но настоящего разговора не получалось - не потому что не хотела, а потому что слова не шли. Горе у неё было молчаливое, не крикливое.
Весной она пошла к реке.
Была ранняя весна, вода поднялась, трава ещё не встала - только-только пробивалась сквозь прошлогодний бурый настил, бледная и упрямая. Полина сидела на берегу, там, где они сидели когда-то в первый раз, когда он пришел «мимо» и остался.
Она думала о том, что любовь бывает разная. Бывает та, что ослепляет, - Гришина, праздничная, с кепкой и обещаниями. А бывает та, что видит. Тихон её видел - не такой, какой хотел видеть, а такой, какая есть, с упрямством и с характером, и не просил ничего другого. Это она поняла не сразу - поняла постепенно, как понимают всё настоящее, не в один момент, а накапливая.
Она подняла с берега камешек - плоский, серый - и бросила. Камешек прыгнул по воде три раза и ушел.
«Хорошо бросаешь», - сказал когда-то Тихон.
«Практика», - ответила она теперь вслух, сама себе, и вдруг засмеялась - коротко, сквозь слезы, которые всё-таки пришли, и это было правильно и хорошо.
Она сидела на берегу ещё долго. Пока солнце не перешло на ту сторону реки и не стало по-настоящему тепло.
Потом встала, отряхнула пальто и пошла домой. Надо было готовить обед - Сережка обещал приехать с внучкой, а внучка любила оладьи, и это был весомый повод вернуться к делам.
Она шла по знакомой дороге и думала, что жизнь, наверное, и устроена так: сначала больно там, где ждешь праздника, а потом тихо и тепло там, где совсем не ждешь. И если не торопиться с выводами и не хлопать дверью, то можно успеть это заметить.
Деревня встречала её запахом дыма и гомоном воробьев. Всё было как всегда. Всё было хорошо.