Галина смотрела на мужа поверх тарелки с борщом и думала о том, что он сейчас скажет. Она знала заранее. Прожив с Виктором двадцать три года, она научилась читать его лицо так же хорошо, как привычную этикетку на банке консервов.
- Опять пересолила, - сказал он, не поднимая глаз от телефона. - Сколько можно?
- Я не пересолила.
- Я говорю: пересолила. Значит, пересолила.
Галина положила ложку на стол. Не бросила. Именно положила, аккуратно, так, чтобы не звякнуло. Потому что если звякнет, он скажет, что она истеричка. Он всегда так говорил. Любое её движение, чуть более резкое, чем ему нравилось, превращалось в истерику.
- Виктор, я кладу соль по рецепту уже двадцать лет.
- Вот именно. Двадцать лет одно и то же. Может, хватит уже этот рецепт?
Он отодвинул тарелку и встал. Поставил её в раковину, не ополоснув. Так и оставил с остатками борща. Галина смотрела в его спину. Широкую, привычную спину человека, который никогда не спрашивал, как прошёл её день.
Это был обычный вечер вторника в их квартире на третьем этаже панельного дома в Самаре. Квартира была большая, трёхкомнатная, хорошо обставленная. Виктор любил говорить гостям, что обставил её сам. Галина в такие моменты молчала, потому что знала: если скажет что-нибудь, потом получит дома за то, что перебивала.
Ей было пятьдесят два года. Ему пятьдесят шесть. Они познакомились в начале девяностых на заводе, где оба работали. Он тогда был другим. Или она так думала. Говорил комплименты, носил её сумки, смеялся над её шутками. Может, он просто хотел произвести впечатление, а потом перестал стараться. Галина давно не знала ответа на этот вопрос. Да и перестала его задавать.
Сейчас Виктор работал коммерческим директором в средней строительной компании. Называлась она «СтройГрупп». Зарабатывал хорошо. Галина работала бухгалтером в городской поликлинике. Тоже зарабатывала. Не так много, но стабильно. На их совместной жизни это никак не сказывалось. То есть деньги она зарабатывала, а тратил их Виктор на то, что считал нужным. Не потому что запрещал ей тратить. Просто как-то само собой получилось, что её зарплата уходила на продукты, коммунальные услуги и всякую домашнюю мелочь. А его деньги были «настоящими».
Так он и говорил иногда. Не часто. Но говорил.
- На твою зарплату только хлеб покупать, - произносил он с таким видом, будто констатировал факт, а не обижал человека.
Галина тогда ничего не отвечала. Что тут ответишь? Она и так понимала, что он зарабатывает больше. Она просто не понимала, зачем это нужно говорить вслух.
Детей у них не было. Это тоже было отдельной темой, в которую Галина давно запретила себе заходить в собственных мыслях. Слишком больно. Слишком много было сказано в разные годы, и не все слова удалось забыть.
Свекровь Нина Петровна жила в соседнем районе, в десяти минутах езды на трамвае. Она приходила без предупреждения. Открывала дверь своим ключом, который Виктор отдал ей лет пятнадцать назад и так и не забрал, потому что Галина просила тихо, а Нина Петровна возражала громко. Она входила, осматривала квартиру взглядом человека, который ищет непорядок, и обязательно что-нибудь находила.
- Галочка, а пыль на полке-то, - говорила она таким тоном, будто делала большое одолжение, что называет невестку по имени, а не как-нибудь иначе.
- Я только вчера вытирала, Нина Петровна.
- Ну и как же ты вытирала? Вот гляди.
И она проводила пальцем по книжной полке, поднимала его и показывала Галине, как будто та была слепой.
Виктор в такие моменты сидел в кресле и смотрел телевизор. Или делал вид, что смотрит. Он никогда не говорил матери, чтобы она успокоилась. Он всегда был на её стороне. Не потому что думал, что она права. Просто потому что так было удобнее. Мать уходила довольной, жена молчала, и никто не тревожил его покой.
Галина много лет называла это его слабостью. Потом перестала называть как-либо. Она просто знала, что так устроена их жизнь. Он, она и Нина Петровна, которая всегда немного здесь, даже когда её нет рядом.
Носки Виктор оставлял везде. Это была настолько привычная часть жизни, что Галина иногда ловила себя на мысли: она замечает носки так же, как замечает плинтусы. Они просто есть. Они часть пространства. Около дивана, под журнальным столиком, однажды она нашла носок на кухонном подоконнике и даже не стала спрашивать, как он там оказался. Просто взяла и унесла в стирку.
Она вообще многое делала молча. Убирала, стирала, готовила, гладила. Ходила в магазин после работы, тащила тяжёлые пакеты, потому что Виктор считал, что это её обязанность. Он мог поднять тяжёлое, если нужно было что-то занести на балкон. Но пакеты из магазина, нет. Это было не мужское.
- Ты же всё равно идёшь мимо, - говорил он.
Она шла мимо. Это было правдой.
Однажды на работе у Галины случился корпоративный конкурс. Поликлиника отмечала юбилей, придумали разные конкурсы для сотрудников. Она поучаствовала в чём-то вроде викторины по медицинской истории. Выиграла. Приз был небольшим, сертификат на две тысячи рублей в спа-салон «Роза ветров». Галина принесла его домой почти с удовольствием. Может, впервые за долгое время ей было приятно что-то принести в этот дом.
Виктор взял сертификат в руки, повертел, посмотрел.
- Мама как раз говорила, что спина у неё болит. Ей массаж нужен.
- Виктор, это мой приз.
- Ну и что? Тебе-то зачем? У тебя дел полно. А маме польза будет.
Он позвонил Нине Петровне прямо при Галине. Сказал, что есть подарок. Та приехала на следующий день и взяла сертификат. Сказала «спасибо» сыну. Галине не сказала ничего.
Галина потом долго сидела на кухне и смотрела в окно. За окном были деревья, уже почти облетевшие. Она думала о том, что не заплакала. Хотела понять, почему. Может, потому что была не удивлена. Может, потому что обида стала таким же привычным фоном, как звук телевизора из соседней комнаты.
А потом был тот день с носком.
Она убирала в гостиной. Обычная субботняя уборка. Двигала диван, чтобы пропылесосить под ним, и вытащила носок. Серый, хлопковый. Один. Второго не было. Она держала его в руке и смотрела на него. Не с отвращением, нет. Просто смотрела.
И что-то в ней в тот момент очень медленно и очень тихо повернулось. Как ключ в замке, который давно заклинило, но вдруг поддался.
Она не понесла носок в стирку.
Она пошла в кладовую, нашла там коробку из-под зимних сапог, вернулась, положила носок внутрь и закрыла крышку.
Виктор в тот день смотрел футбол. Она принесла ему чай, он не сказал спасибо. Она ушла на кухню и начала думать.
Думала долго. До ночи. Когда Виктор уснул, она сидела за кухонным столом с кружкой остывшего чая и думала о том, что через три с половиной недели в их квартире будет ужин. Важный ужин, о котором Виктор говорил уже две недели. Он пригласил домой нового генерального директора «СтройГрупп», Алексея Борисовича Ермолова, с женой. Алексей Борисович только недавно занял эту должность и объезжал, так сказать, своих людей. Хотел познакомиться, составить впечатление. Виктор рассчитывал на повышение, которое обсуждалось уже несколько месяцев.
- Понимаешь, какой это шанс, - говорил Виктор Галине с той серьёзностью, которую он умел включать, когда дело касалось его карьеры. - Ермолов умный мужик. Он смотрит не только на цифры. Он смотрит на человека в целом. Семья, дом, жена. Всё это важно.
- Ясно, - сказала Галина.
- Ты должна выглядеть нормально. Причёска, платье приличное. Только не лезь в разговоры. Твоё дело - стол накрыть и не мешать.
- Хорошо.
- И маму приглашу. Она умеет себя держать в обществе.
Галина кивнула. Она умела кивать.
И вот теперь, сидя ночью на кухне с коробкой из-под сапог в кладовой, она думала. Думала спокойно, без лишних эмоций, почти деловито. У неё было три с половиной недели.
На следующий день она зашла после работы в магазин. Не в продуктовый. В хозяйственный. Купила несколько небольших стеклянных банок с крышками. Таких, в которые обычно закатывают варенье. Только поменьше. Потом зашла ещё в один магазин и купила маленький диктофон. Простой, недорогой. Там же взяла бархатную ткань, тёмно-зелёную, остаток примерно на метр.
Дома убрала всё в кладовую. Виктор ничего не заметил. Он редко смотрел на то, что она приносила из магазинов. Еда его интересовала, а всё остальное нет.
Диктофон она начала носить с собой. Маленький, умещался в кармане фартука. Включала его, когда Виктор начинал говорить. Не всегда. Только когда что-то говорило ей изнутри, что сейчас нужно записать. Эта внутренняя подсказка никогда не ошибалась.
Первая запись случилась уже на третий день.
Они ужинали. Галина приготовила курицу с овощами. Виктор ел молча, потом сказал:
- Пересушила.
- Я делала так, как всегда.
- Вот именно. Как всегда. Может, уже пора что-то менять?
- Что именно ты хочешь изменить?
- Я хочу нормально поесть после рабочего дня. Неужели это так много?
- Курица мягкая, Виктор.
- Я говорю: пересушила. Мне виднее, что я ем.
Галина нажала на запись чуть раньше, чем он начал говорить про «мне виднее». Всё попало. Она убрала диктофон обратно в карман фартука и принесла ему компот.
Носки появлялись регулярно. Раз в два-три дня она находила один где-нибудь в неожиданном месте. Под кроватью, около телевизора, однажды прямо на кухонном стуле. Каждый она клала в отдельную стеклянную банку. Закрывала крышкой.
Поначалу она просто делала это механически. Нашла, положила, закрыла. Но потом, примерно через неделю, поняла, что каждый носок ей нужно как-то пометить. Что к нему должна быть привязана история. Она купила маленькие карточки, такие, как вешают в магазинах на ценники. И начала записывать. Дату. И фразу, которую Виктор сказал в тот день.
Это оказалось несложно. У неё была хорошая память на слова. Она помнила его фразы очень точно, потому что некоторые из них она прокручивала в голове потом, по ночам, пытаясь понять, что с ней не так. Теперь она просто переносила их на карточки.
«Дорогая, чего ты ноешь? Женщина должна радоваться, что у неё есть дом и муж».
Эту он сказал в четверг, когда она упомянула, что устала после работы и у неё болит голова.
«Моя мама говорила, что ты неумеха. Я тогда не поверил. А теперь вижу, она была права».
Это было в субботу, когда Нина Петровна пришла в гости и они вместе с Виктором оценивали пирог, который Галина испекла к чаю. Пирог был хорошим. Но Нина Петровна сказала, что корж мог быть потоньше, и Виктор согласился.
Галина потом пошла в ванную, постояла там минуты три, смотря на себя в зеркало. Потом умылась холодной водой и вышла обратно. Убрала со стола. Вымыла посуду.
По ночам, когда Виктор засыпал, она доставала из кладовой свои материалы и работала. Банки она расставляла на кухонном столе, рассматривала, думала, как это будет выглядеть. Потом убирала обратно, чтобы утром всё было на месте.
Она нашла в интернете, как сделать небольшие подставки из картона, обтянутого бархатом. Это оказалось несложно. Ножницы, клей, терпение. Получились маленькие пьедесталы, на которые банка ставилась устойчиво и красиво.
Прожекторы она нашла на барахолке, небольшие, на прищепках. Три штуки. Продавец сказал, что их используют для фотосъёмки. Галина купила их за смешные деньги. Они давали тёплый направленный свет, именно то, что ей было нужно.
Она не думала о том, что делает, как о чём-то грандиозном. Это было скорее похоже на то, как она вела бухгалтерию. Аккуратно, по одной строчке, без эмоций. Документировала. Собирала. Оформляла.
Виктор ничего не замечал. Он вообще редко замечал то, что происходило дома, кроме еды и чистоты. Еда была вкусной, чистота была поддержана. Значит, всё в порядке.
Однажды утром он спросил, почему она выглядит усталой.
- Плохо сплю, - сказала она.
- Опять? - он не поднял взгляд от газеты. - Может, таблетки какие выпить?
- Не знаю.
- Сходи к врачу. Хотя, ты же сама в поликлинике работаешь, чего ходить.
На этом разговор закончился. Он перевернул страницу.
Галина налила ему кофе и ушла собираться на работу.
В поликлинике её коллега Светлана однажды сказала, что Галина в последние недели выглядит как-то иначе.
- Ты чего такая? - спросила она между пациентами.
- Какая?
- Не знаю. Сосредоточенная. Как будто решаешь что-то в голове.
- Решаю, - сказала Галина.
- Что-то серьёзное?
- Да нет. Так.
Светлана посмотрела на неё внимательно, но не стала настаивать. Они были коллегами давно, лет восемь. Хорошими коллегами, но не близкими подругами. Хотя Галина думала иногда, что если бы нужно было кому-то позвонить в трудную минуту, она бы позвонила Светлане. Просто потому что та никогда не болтала лишнего.
Была ещё Зоя. Подруга с университета, хотя учились они на разных специальностях, просто жили в одном общежитии. Зоя давно уехала в другой город, в Екатеринбург, но они перезванивались. Раз в неделю, иногда чаще. Зоя была разведена уже лет десять, жила одна, работала в турагентстве и всегда говорила, что одна лучше, чем с кем попало.
Галина позвонила ей поздно вечером, когда Виктор уже смотрел новости в спальне.
- Зой, мне нужна помощь.
- Что случилось?
- Ничего не случилось. Мне нужно, чтобы ты приехала. Числа восемнадцатого.
- Это через три недели?
- Да. Или чуть раньше. Мне нужно переехать.
Пауза была короткой.
- Куда? - спросила Зоя.
- Я сняла квартиру. Небольшую, однокомнатную. На Ново-Садовой. Там уже оплачен первый месяц.
- Галь. Ты серьёзно?
- Абсолютно.
- Ты давно это решила?
- Недавно. Но решила точно.
Зоя помолчала ещё немного. Потом сказала:
- Я приеду пятнадцатого. Подруга у меня там есть, у неё остановлюсь. Скажи, что брать с собой.
- Ничего не нужно. Только руки.
- И голову?
- И голову, - сказала Галина. Почти улыбнулась.
Они договорились. Галина убрала телефон, вернулась в кладовую, достала коробку и пересчитала банки. Их было уже девять.
Адвоката она нашла сама, через интернет. Женщина лет сорока пяти, Ирина Сергеевна. Галина записалась на приём в обеденный перерыв и поехала в небольшой офис в центре города. Объяснила ситуацию коротко и по существу, как умела. Ирина Сергеевна слушала, не перебивала, делала пометки.
- Совместное имущество есть? - спросила она.
- Квартира. Она куплена в браке, но на его деньги, в основном.
- Тем не менее, совместная. Что планируете?
- Я не претендую на квартиру. У меня есть накопления, я сниму жильё сама.
- Вы уверены?
- Да.
Ирина Сергеевна посмотрела на неё без удивления. Она, наверное, видела много таких женщин, которые уходили, не требуя ничего, кроме возможности выйти за дверь.
- Заявление подадим с вашей стороны. Пятнадцатого вас устроит?
- Да. Пятнадцатого.
Галина вышла из офиса и поняла, что на улице тепло. Середина сентября, солнечно. Она шла к остановке и думала о том, что не чувствует того, что должна, наверное, чувствовать. Страха не было. Была только лёгкая сухость во рту и мысль о том, что надо зайти купить воды.
Дома она приготовила ужин. Виктор пришёл поздно, поел, сказал, что рыба была ничего. Не «хорошо», не «спасибо». Именно «ничего». Это означало высшую оценку по его шкале.
- Галь, ты помнишь, что ужин у нас восемнадцатого, - сказал он, не спрашивая, а уточняя. Как уточняют время доставки.
- Помню.
- Ермолов любит домашнюю кухню. Я узнал у его секретарши. Сделай что-нибудь серьёзное. Утку, что ли. Или говядину.
- Сделаю утку.
- И стол накрой нормально. Скатерть достань. Ту, которую мы из Финляндии привезли.
- Хорошо.
- И платье надень приличное. Только не это синее, оно тебя полнит.
Галина посмотрела на него.
- Хорошо, - повторила она.
Он ушёл в спальню. Она осталась на кухне, вымыла посуду и после этого написала Зое сообщение: «Восемнадцатого вечером. Вещи упакую заранее».
Следующие дни были плотными. На работе сдавала квартальный отчёт, дома готовилась к ужину и продолжала собирать свою коллекцию. К тому моменту банок стало уже тринадцать. Карточки она печатала на принтере, маленьким шрифтом, аккуратно. Обрезала по краю.
Диктофон записал несколько разговоров. Не все были резкими. Некоторые были тихими, что иногда даже хуже.
- Ты когда-нибудь задумывалась, что могла бы постараться больше? - спросил он однажды, когда она принесла ему рубашку после глажки.
- В каком смысле?
- В любом. Ну вот эта рубашка. На воротнике складка.
Она посмотрела на воротник. Никакой складки не было.
- Я не вижу складки.
- Потому что ты не умеешь смотреть. Ладно, дай, я сам лучше сдам в прачечную.
Он взял рубашку и ушёл. Галина стояла около гладильной доски. Смотрела на свои руки. Руки, которые за двадцать три года погладили, наверное, тысячи рубашек. Она выключила утюг, убрала доску и пошла на кухню включить чайник.
Была ещё одна запись, которую она сделала случайно. Виктор разговаривал по телефону, не зная, что она стоит в коридоре с пакетами из магазина. Он говорил с кем-то, судя по тону, с приятелем.
- Да ладно тебе, с кем не бывает. Жена, она жена и есть. Моя тоже дует губы иногда. Ну что с ними делать? Терпеть. Зато дома чисто и борщ на плите.
Пауза. Смех.
- Нет, разводиться не буду. Мама не разрешит, кому борщи варить.
Он засмеялся снова. Это был его обычный смех, довольный, чуть громкий. Галина постояла в коридоре ещё секунду, потом тихо поставила пакеты и прошла на кухню разбирать продукты.
Диктофон лежал в кармане фартука. Запись шла.
Потом она долго думала об этом разговоре. Не о том, что он сказал чужому человеку. А о слове «терпеть». Он сам выбрал это слово. Значит, он понимал, что происходит. Просто его это устраивало.
Это, пожалуй, было самой тяжёлой мыслью за все эти недели. Не то, что он говорил ей. А то, что он знал, что говорит, и продолжал.
Зоя приехала пятнадцатого, как обещала. Позвонила в дверь, когда Виктор был на работе. Галина открыла, и подруга вошла, оглянулась, присвистнула тихо.
- Ничего себе квартирка, - сказала она. Без зависти, просто констатировала.
- Три комнаты, - сказала Галина. - Большая. Я жила здесь двадцать три года.
- И уходишь.
- Ухожу.
Зоя посмотрела на неё внимательно. Она была высокой, яркой, с короткой стрижкой и привычкой смотреть прямо в глаза.
- Ты точно решила?
- Зоя.
- Всё, молчу.
Они упаковали Галинины вещи за два часа. Их оказалось немного. Одежда, несколько книг, фотографии (только те, где она одна или с Зоей), небольшая шкатулка с украшениями, кое-что из кухонной посуды, которую купила сама, и папка с документами. Всё это погрузили в машину Зоиной самарской знакомой и отвезли на Ново-Садовую.
Квартира там была маленькой, но хорошей. Светлой. С большим окном в спальне, откуда была видна часть парка. Галина оставила там чемоданы и вернулась домой. Виктор не должен был ещё несколько дней ничего заметить.
Вещи она убрала незаметно. Их и так было немного. Гардеробная была большой, её половина всегда занимала меньше места, чем его.
Пятнадцатого же, после того как Зоя уехала к своей подруге, Галина поехала к Ирине Сергеевне. Заявление было готово заранее. Она подписала.
Домой вернулась к шести вечера. Виктор уже был дома, смотрел новости.
- Где была? - спросил он, не поворачиваясь.
- Задержалась на работе.
- Ужин готов?
- Сейчас приготовлю.
Она прошла на кухню и начала готовить. Думала о том, что осталось три дня.
Эти три дня она готовилась к ужину всерьёз. Купила утку, замочила её в специях, так как надо, на ночь. Нашла рецепт соуса из клюквы, которого раньше не делала. Составила меню: закуски, горячее, десерт. Всё записала на листе бумаги и убрала в кулинарный блокнот.
Параллельно занималась инсталляцией. К ночи восемнадцатого у неё было семнадцать банок с носками. Семнадцать карточек с датами и фразами. Несколько карточек она сделала покрупнее: для самых важных цитат. Их было три.
Первая: «Дорогая, чего ты ноешь? Женщина должна радоваться, что у неё есть дом и муж».
Вторая: «Моя мама говорила, что ты неумеха. Я тогда не поверил. А теперь вижу, она была права».
Третья: «Терпеть. Зато дома чисто и борщ на плите».
Сертификат из спа-салона она оформила отдельно. Нашла рамку под стекло, вставила. Под сертификатом приклеила маленькую табличку, напечатанную на принтере: «Подарок, который я не заслужила по мнению свекрови».
Прожекторы она расставила в гостиной заранее, пока Виктор был на работе. Проверила свет. Банки на бархатных подставках стояли красиво, она должна была это признать. Даже с её скромным представлением о том, как должна выглядеть выставка, получилось что-то похожее на настоящее. Предметы под стеклом, тёплый свет, карточки с текстом. Она накрыла всё это покрывалом и оставила до вечера.
Утром восемнадцатого Виктор встал в хорошем настроении. Выпил кофе, который она принесла, спросил про меню.
- Утка, клюквенный соус, запечённые овощи, - сказала Галина. - Закуски: сёмга, оливки, канапе с сыром. На десерт тирамису.
- Тирамису ты умеешь делать?
- Умею.
- Ладно. - Он чуть помолчал. - Смотри, не подведи. Ермолов, говорят, человек строгих правил. Семью ценит. Жену уважает публично. Такой тип.
- Поняла, - сказала Галина.
- Мама приедет часов в шесть. Поможет со столом.
- Не нужна помощь.
- Она хочет помочь.
- Хорошо.
Виктор ушёл на работу. Галина осталась готовить.
Она провела на кухне весь день. Утка шла в духовку в два часа дня. Тирамису было готово ещё с ночи, стояло в холодильнике. Стол она накрыла к пяти: льняная скатерть из Финляндии, нормальные бокалы, которые достала с верхней полки. Свечи нашлись в ящике комода, их давно никто не зажигал.
Около четырёх она пошла в ванную, приняла душ, высушила волосы и сделала укладку. Достала красное платье, которое купила три месяца назад и ни разу не надевала. Виктор про него не знал. Оно не было вызывающим, просто хорошее, приталенное, до колена. В нём она выглядела так, как давно не выглядела.
Посмотрела на себя в зеркало. Долго. Потом нанесла макияж, аккуратный, немного больше, чем обычно. Серьги выбрала небольшие, серебряные, которые лежали в шкатулке с университетских лет.
В пять сорок пять позвонила Зоя.
- Как ты?
- Нормально. Утка готова.
- Галь.
- Что?
- Ничего. Просто. Если что, я в двух кварталах.
- Я знаю. Спасибо.
Она убрала телефон. Вернулась на кухню проверить утку. Утка была хороша. Кожа зарумянилась, сок прозрачный. Она выключила духовку и оставила мясо доходить.
Нина Петровна явилась в шесть ровно. Открыла своим ключом, как всегда.
- О, - сказала она, увидев Галину в красном платье. - Нарядилась.
- Добрый вечер, Нина Петровна.
- Да уж. - Свекровь прошла в кухню, заглянула в духовку. - Утка?
- Да.
- Виктор любит сухое мясо, ты знаешь?
- Виктор любит сочное мясо, Нина Петровна. Я знаю его двадцать три года.
Нина Петровна посмотрела на неё с удивлением. Галина улыбнулась и пошла в коридор встречать мужа, который как раз открывал дверь.
Виктор был в новом костюме. Он увидел Галину и на секунду остановился.
- Это что за платье? - спросил он.
- Новое.
- Красное.
- Вижу, что красное, - сказал он, и было непонятно, хорошо это или плохо. Он прошёл в комнату, не сказав больше ничего.
Ермоловы позвонили в дверь в семь тридцать. Точно по времени.
Алексей Борисович Ермолов оказался крупным мужчиной лет шестидесяти с коротко стриженными седыми волосами и манерой держаться очень прямо. Он подал Галине руку и сказал:
- Очень рад. Алексей.
- Галина.
- Красивое платье, Галина.
Его жена, Татьяна Ермолова, была невысокой, темноволосой, с тихим голосом и внимательными глазами. Она принесла цветы, протянула Галине.
- Спасибо, что пригласили.
- Проходите, пожалуйста.
Виктор был радушен. Он умел быть радушным, когда нужно. Смеялся, говорил об умных вещах, разливал вино. Нина Петровна сидела тихо и улыбалась. Галина подавала закуски и улыбалась тоже.
За столом разговор шёл легко. Ермолов рассказывал о проектах компании, Виктор слушал с правильным выражением лица. Татьяна спросила Галину, чем она занимается.
- Бухгалтер, в поликлинике.
- Это серьёзная работа. Государственная система, много документов?
- Много. Но я привыкла.
- Трудно совмещать с домом?
- Справляюсь.
Татьяна посмотрела на неё чуть дольше, чем требовал вопрос. Может, что-то почувствовала. А может, просто разглядывала красное платье.
После горячего, когда утку уже разнесли, разлили вино по второму разу, и разговор стал чуть более расслабленным, Галина встала.
- Простите, - сказала она. - Я хотела бы предложить вам кое-что посмотреть. Небольшую выставку. Я подготовила её специально к этому вечеру.
Виктор посмотрел на неё. В его взгляде было лёгкое раздражение и непонимание. Он не знал, о чём она говорит. Это было видно.
- Выставку? - переспросил Ермолов с интересом. - Это неожиданно.
- Я люблю неожиданное, - сказала Галина. - Прошу в гостиную.
Она вошла первой. Сдёрнула покрывало.
Тёплый свет прожекторов упал на семнадцать стеклянных банок, стоявших на тёмно-зелёном бархате. В каждой банке лежал мужской носок. К каждой банке была прикреплена карточка. Вдоль стены тянулись листки с крупными цитатами. В углу, на отдельной маленькой подставке, стояла рамка с сертификатом.
Татьяна вошла первой и остановилась. Ермолов остановился рядом, наклонился прочитать одну карточку. Потом другую.
Нина Петровна вошла последней и сразу сказала:
- Что это?
- Это экспонаты, - сказала Галина спокойно. - Коллекция за три с половиной недели.
Виктор стоял в дверях гостиной. Его лицо было неподвижным.
Галина достала из кармана платья маленький пульт. Нажала кнопку. В тишине комнаты из маленькой колонки, которую она поставила на книжную полку, зазвучал голос.
Голос мужчины. Виктора.
«Дорогая, чего ты ноешь? Женщина должна радоваться, что у неё есть дом и муж».
Пауза. Его же голос, другой фрагмент:
«Пересушила. Пересолила. Как всегда. Может, уже пора что-то менять?»
Ещё один:
«Терпеть. Зато дома чисто и борщ на плите. Мама не разрешит, кому борщи варить».
Последний:
«Моя мама говорила, что ты неумеха. Я тогда не поверил. А теперь вижу, она была права».
Запись остановилась.
В комнате было тихо. По-настоящему тихо, того рода тишина, которая бывает после чего-то, что уже невозможно отмотать назад.
Татьяна Ермолова стояла и смотрела на рамку с сертификатом. Читала табличку. Её лицо ничего не выражало, но она отвернулась от Виктора.
Алексей Борисович Ермолов выпрямился. Он был высоким, и в этой комнате казался особенно крупным. Помолчал. Потом посмотрел на Виктора.
- Я слышал, что вы претендуете на место заместителя, - сказал он очень ровным голосом.
Виктор открыл рот.
- Для меня доверие к человеку начинается с того, как он ведёт себя дома, - продолжил Ермолов, не дав ему говорить. - Это моё правило, и я не отступаю от него ни в каком случае. С человеком, который так разговаривает со своей женой, я не буду иметь никаких деловых дел.
Он повернулся к Галине:
- Спасибо за ужин, Галина. Утка была замечательной.
- Пожалуйста, - сказала она.
Татьяна взяла её руку на секунду, молча. Сжала слегка и отпустила. Потом они с мужем прошли в коридор. Виктор стоял там же, в дверях гостиной, и молчал.
Дверь за Ермоловыми закрылась.
Нина Петровна, которая всё это время стояла около стены с видом человека, который оказался не в том месте, вдруг закашлялась. Потом посмотрела на Галину и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, наверное, о том, что невестка предала семью и вообще нужно стыдиться.
Но из колонки пошёл следующий фрагмент, который Галина нарочно оставила последним.
Это был разговор Виктора по телефону. Тот самый. Но там была одна часть, которую Галина раньше не слышала в той записи полностью, потому что тогда прошла в кухню. А потом переслушала запись и нашла её.
Виктор говорил:
«Ты думаешь, мне мать не надоела? Вечно лезет не в свои дела. Я давно бы уже тишину устроил, да некому будет тогда готовить. Ни жена, ни мать, никто ничего нормального не умеет».
Нина Петровна услышала это. Она стояла и смотрела на сына. Её рот открылся, потом закрылся.
- Витя, - сказала она очень тихо.
Виктор смотрел в пол.
- Витя, - повторила она, теперь уже другим тоном. - Значит, так.
Она взяла свою сумку. Повернулась. Прошла в коридор, достала ключ от этой квартиры и положила его на тумбочку. Не сказала больше ничего. Дверь она закрыла плотно, без хлопка, что, пожалуй, было хуже любого хлопка.
Галина вошла в гостиную, выключила колонку. Постояла рядом с банками. Взяла одну в руки, посмотрела через стекло на носок внутри. Поставила обратно.
Виктор вошёл следом. Он был красным. Не от стыда, как ей показалось. Скорее от чего-то, что могло быть яростью.
- Ты что вообще творишь, - сказал он. Не спросил, именно сказал.
- Выставку, - ответила Галина.
- Ты устроила спектакль при начальстве. Ты понимаешь, что ты наделала?
- Понимаю.
- Это предательство. Это безумие.
- Это твои носки, Виктор. И твои слова. Я ничего не придумала.
- Ты записывала меня тайком! Это незаконно!
- Я записывала разговоры в собственном доме. Можешь уточнить у юриста, если хочешь.
Он шагнул вперёд.
- Ты объяснишь мне, зачем ты это сделала?
Галина посмотрела на него. Двадцать три года. Она смотрела на этого человека и думала о том, что помнит его совсем другим. Молодым, смеющимся, с тем дурацким шарфом в клетку, который он носил тогда зимой. Она помнила, как он однажды ждал её три часа на улице, потому что она задержалась в библиотеке. Тогда не было мобильных телефонов, он просто стоял и ждал. Это было давно. Это был другой человек, или она думала, что другой.
- Три дня назад я подала на развод, - сказала она.
Виктор замолчал.
- Мои вещи уже вывезли. Ключ у тебя на тумбочке, тот, что Нина Петровна оставила, у меня своего нет. Никогда не было, ты не давал. Не важно.
Она прошла мимо него в коридор. Взяла небольшую сумку, которая стояла там с утра. Открыла дверь.
- Утку вынула из духовки, можешь есть, - сказала она, обернувшись. - Противень грязный. Я не помою. Это больше не моё.
Она вышла.
Лестничная площадка была освещена тусклой лампой. Она нажала кнопку лифта и стояла, слушая, как он едет снизу. Сзади, за дверью, было тихо. Потом что-то упало, наверное, он задел что-то в коридоре. Потом снова тишина.
Лифт приехал. Она вошла. Нажала первый этаж. Двери закрылись.
На улице был вечер. Середина сентября, уже прохладно, но не холодно. Она вышла на тротуар и остановилась. Вдохнула.
Воздух пах осенью. Немного влажными листьями, немного выхлопом от машин, совсем чуть-чуть, пирогом из чьей-то форточки. Обычный городской воздух.
Она шла по тротуару в красном платье с небольшой сумкой в руке. Каблуки цокали по асфальту. Вокруг были люди, которые куда-то спешили, кто-то выгуливал собаку, кто-то разговаривал по телефону. Никто не смотрел на неё. Весь мир жил своей жизнью, не зная, что только что в одной конкретной квартире на третьем этаже закончилось что-то, что тянулось двадцать три года.
Она шла и думала о том, что не знает, как будет. Новая квартира была маленькой, первое время придётся привыкать к тому, что по ночам нет чужого дыхания рядом. Что некому сказать, что ужин готов. Что она одна отвечает за всё, начиная от лампочки в ванной и заканчивая тем, что съест в воскресенье утром.
Она не знала, пожалеет ли когда-нибудь об этом вечере. Не знала, будет ли одиноко. Не знала, что скажут на работе, если узнают. Не знала, позвонит ли Нина Петровна и что она скажет, если позвонит.
Она не знала многого.
Телефон в сумке завибрировал. Зоя.
- Как ты?
- Иду.
- Куда?
- Пока прямо. Потом разберусь.
Зоя помолчала секунду.
- Я куплю вина, - сказала она. - Встретимся у тебя?
- Да. Только у меня нового.
- Знаю. На Ново-Садовой. Жди, буду через двадцать минут.
Галина убрала телефон. Прошла ещё немного, потом остановилась на перекрёстке в ожидании зелёного. Рядом встал мужчина с большим пакетом. Посмотрел на её красное платье, потом в другую сторону. Загорелся зелёный. Она перешла.
Где-то в том доме на третьем этаже стоял человек среди семнадцати стеклянных банок и грязного противня от утки.
Она шла по улице и чувствовала, что воздух вокруг неё другой. Не лучше и не хуже. Просто другой. Не пахнет чужим. Принадлежит ей, пока она в нём дышит.
Она не знала, что напишет на том чистом листе, который теперь лежал перед ней. Только знала одно: писать будет сама.
- Зой, - сказала она вслух, хотя Зои рядом не было. Просто так сказала, в осенний воздух, в огни города, в эту обычную улицу, по которой она шла первый раз совсем одна.
И вместо ответа её каблуки звонко цокнули по асфальту. Раз. Ещё раз.
Жизнь, которая принадлежит только ей, начиналась именно так: без оркестра, без аплодисментов. С запахом чужого пирога из форточки и двадцатью минутами до встречи с подругой, которая уже несла вино.