Первый раз я проснулась в луже пота в ночь с четверга на пятницу. Простыня была мокрая насквозь, как будто на меня опрокинули ведро.
Олег спал рядом. Храпел тихо, по-хорошему, как храпел все наши двадцать лет. Я тронула его плечо, потом отдёрнула руку. Что я ему скажу? Что мне сорок три, а подушка у меня как после грозы?
Я встала. Босиком прошла на кухню, налила воды. Пила и смотрела на своё отражение в тёмном окне. Женщина на стекле была чужая. Волосы прилипли ко лбу, щёки горели, глаза бегали.
– Грипп, – решила я тогда. Простой понятный грипп. Я проглотила эту мысль как таблетку и пошла досыпать на диван.
Но гриппа не было. Утром я встала бодрая, без соплей, без температуры. Сварила кашу Ксюше, проводила Олега, поехала на работу. В маршрутке меня внезапно обдало жаром. Как будто кто-то открыл внутри меня духовку. Я стянула шарф, расстегнула пуховик, и женщина рядом посмотрела на меня с ужасом.
– Вам плохо? – спросила она тихо.
– Нет-нет, всё нормально. Просто душно.
На улице было минус восемь.
Неделю я делала вид, что ничего не происходит. Я вообще хорошо умею делать вид. Меня этому мама научила. «Марина, никому не показывай, что тебе больно. Никому не показывай, что тебе страшно. Держи лицо». И я держала. Всю жизнь держала.
А потом лицо стало течь.
В прямом смысле. На совещании во вторник я почувствовала, как у меня по виску катится капля. Потом вторая. Я сидела в переговорной с директором, с замом по продажам, с главбухом, и с меня лило так, будто я бежала марафон.
– Марина Сергеевна, вам нехорошо? – спросил Аркадий Борисович.
– Всё в порядке. Продолжайте, пожалуйста.
Я улыбнулась той самой маминой улыбкой. Ровной. Вежливой. За которой можно спрятать что угодно, хоть похороны, хоть измену, хоть собственное исчезновение.
Вечером я записалась к гинекологу. Не к своей, а к платной. Чтобы никто не знал.
Нелли Викторовна была маленькая, сухонькая, с очень яркой помадой. Она посмотрела мой анализ, потом на меня, потом опять на анализ.
– Марина, а вам сколько лет?
– Сорок три.
– Вы знаете, что у вас ФСГ зашкаливает?
– Что у меня зашкаливает?
– Фолликулостимулирующий гормон, голубушка. Это, – она постучала ручкой по листочку, – картина климакса. Ранний.
Я сидела на стуле, и мне было слышно, как тикают часы у неё на стене. Громко. Как в фильме про бомбу.
– Но мне сорок три, – сказала я.
– Бывает. Бывает и в тридцать восемь. Генетика, стрессы, иногда просто так. У вашей мамы когда начался?
– Не помню. Мы об этом не говорили.
– А вы спросите.
Я вышла из кабинета. Спустилась на первый этаж. Села на банкетку у раздевалки. И заплакала. Не красиво, не кинематографично. А как плачут взрослые женщины, у которых украли что-то важное. Лицо красное, нос хлюпает, рука ищет платок, платка нет.
Мимо прошла девочка лет двадцати, беременная, с огромным пузом. Она посмотрела на меня и отвела глаза. А мне захотелось завыть. Потому что у неё впереди было всё. А у меня, как мне тогда казалось, уже ничего.
Дома я ничего не сказала. Сварила борщ. Пожарила котлеты. Олег пришёл, поцеловал меня в макушку, сел за стол.
– Ты чего такая?
– Какая?
– Тихая.
– Устала на работе.
Он кивнул и начал есть. Я смотрела на него и думала: а вот если я ему скажу, что всё. Что я теперь не женщина. Что внутри у меня засыхает какой-то важный механизм. Что я теперь просто оболочка, футляр от человека. Что он скажет?
Ксения влетела на кухню, схватила котлету рукой, прямо пальцами, и сбежала к себе.
– Ксюша! Вилку возьми!
– Мам, я тороплюсь!
Хлопнула дверь. Олег хмыкнул.
– Растёт ребёнок.
– Растёт, – сказала я.
И подумала: «А я уже нет. Я уже вся выросла. И пошла обратно. В увядание».
Следующие три месяца я жила как будто на двух этажах одновременно. На первом – всё как раньше. Работа, борщ, Ксюша, «Олег, купи хлеб». На втором – катастрофа.
Я перестала носить белое. Мне казалось, что любая светлая вещь меня выдаст – мокрыми пятнами, пятнами от срочного кровотечения, которое могло начаться в любой момент и не по графику. Мой цикл сошёл с ума. То двадцать дней, то пятьдесят. То ничего три месяца, то неделю без остановки.
Я скупала прокладки разных толщин как стратегический запас. У меня в сумке лежало по четыре штуки. В ящике стола на работе – ещё восемь. В бардачке машины, в которой я иногда ездила с Олегом, – упаковка.
– Ты что, в поход собираешься? – спросил он однажды, заглянув туда.
– Это Ксюшины.
– А зачем Ксюшины в нашей машине?
– Олег, ну какая разница.
Он посмотрел на меня внимательно. Я отвернулась.
Я перестала спать с мужем. Совсем. Находила тысячу причин. «Голова болит», «Завтра рано вставать», «Что-то я сегодня не в настроении». Он сначала пытался, потом перестал.
Однажды ночью я проснулась и услышала, как он плачет. Тихо. В подушку. Мужчина сорока шести лет плакал рядом со мной в темноте, и это было страшнее всего, что я пережила до сих пор.
– Олег.
Он замер.
– Олег, ты чего?
– Ничего. Спи.
– Олег, скажи мне.
– Мариш, у нас всё нормально?
– Да. Конечно. А что?
– Я тебя уже полгода не видел. Вот тебя. Настоящую. Ты ходишь по квартире, а тебя нет.
Я лежала и молчала. Потому что он был прав. Меня действительно не было.
Утром я позвонила Зинаиде.
Зинаида – это моя школьная подруга. Она живёт в Твери, но мы созваниваемся раз в две недели, иногда чаще. Она старше меня на четыре года. Крупная, громкая, с хриплым смехом и тремя детьми.
– Зин, у меня климакс.
На том конце помолчали.
– В смысле?
– В прямом. Ранний. Мне сказали три месяца назад.
– Мариночка. Ты что, три месяца с этим молчала?
– Молчала.
– Дура ты, – сказала она ласково. – Приезжай ко мне в субботу. Прямо к поезду. Олегу скажешь, что ко мне. И приезжай.
– Зин, я не могу.
– Можешь. Я тебя жду.
В субботу я поехала. Олегу сказала – да, к Зинаиде, соскучилась. Он странно посмотрел, но ничего не сказал. Проводил до вокзала, поцеловал, и я почувствовала, как у него дрожат губы.
Зинаида встретила меня на вокзале в дублёнке и валенках. Обняла так, что у меня хрустнули рёбра.
– Так, – сказала она в такси. – Мы сейчас едем ко мне, ты жрёшь пельмени, мы пьём наливку, и ты мне всё рассказываешь. С самого начала.
– Зин, я не пью.
– Сегодня пьёшь.
Мы сидели на её кухне. Дети разбежались по комнатам, муж её уехал к матери на дачу. Мы были одни. Зинаида разлила по рюмкам вишнёвую наливку, поставила передо мной тарелку с пельменями и сметаной, и я начала говорить.
Я говорила, наверное, часа два. Про ночные потения. Про прокладки в бардачке. Про то, как Олег плакал в подушку. Про то, что я чувствую себя выброшенной. Использованной. Что моя молодость закончилась, а я даже не успела в ней пожить толком, потому что всё время работала, растила Ксюшу, держала семью.
Зинаида слушала. Не перебивала. Подливала наливку.
– Маринка, – сказала она, когда я закончила. – Ты дура.
– Спасибо.
– Пожалуйста. У меня климакс начался в сорок шесть. Два года назад.
– И?
– А что «и»? Живу. Лучше, чем раньше.
Я посмотрела на неё. Она была живая. Розовощёкая. Смеющаяся. С толстыми руками, с морщинками у глаз, с родинкой на шее. И она была женщина. Настоящая, плотная, целая женщина.
– Как так? – спросила я.
– А вот так. Слушай.
– У меня ПМС был, – начала Зинаида, – с четырнадцати лет. Каждый месяц. Неделю до и три дня после. Десять дней я была человеком, а двадцать – не человек. Я плакала из-за рекламы подгузников. Я орала на Витю, что он не так стоит. Я ненавидела собственных детей и потом ненавидела себя за то, что их ненавижу. Каждый месяц. Тридцать лет подряд.
Она налила себе ещё.
– А потом всё прекратилось. Просто. Взяло и прекратилось. И я поняла, что я всю жизнь жила с кем-то. С какой-то бабой, которая во мне сидела и дёргала за ниточки. А теперь её нет. И есть только я.
– Но ведь это же... гормоны, женственность, всё это...
– Марин, какая женственность? Женственность – это не яичники. Женственность – это когда ты себя любишь. А я себя тридцать лет не любила. Я себя терпела. Каждый месяц уговаривала себя, что я не сошла с ума. Теперь я не уговариваю. Я просто живу.
Я молчала.
– И знаешь, что ещё? Я похудела на восемь килограмм. Не потому что диета. А потому что перестала жрать от тоски. Тоска ушла. Оказалось, половина моей жизни была гормональной тоской. А не тоской.
– Зин, но секс-то...
– Что секс? Секс стал лучше. Потому что теперь без страха залететь. Без «ой, у меня сегодня критические». Без прокладок в сумке. Просто когда хочется.
Я засмеялась. Впервые за три месяца засмеялась по-настоящему.
– Ты врёшь.
– Я вру? Позвони Вите, спроси.
– Я не буду звонить Вите.
– И правильно. Просто поверь.
Я ночевала у неё. Утром мы пошли в баню. Я сто лет не была в бане. Зинаида купила веники, мы парились, обливались ледяной водой, и я орала от восторга как дура.
А потом, когда мы сидели в предбаннике завёрнутые в простыни, она сказала:
– Мариш, ты должна поговорить с Олегом. Прямо сегодня. Как приедешь.
– О чём?
– Обо всём. Что ты прятала от него полгода. Что ты его почти потеряла.
– Я его не теряла.
– Теряла. Он же думает, что ты его разлюбила.
Я посмотрела на неё поверх стакана с чаем. Она была права. Конечно же, она была права. Мужчина не плачет в подушку от счастья.
Я вернулась в воскресенье вечером. Олег открыл мне дверь, и я по его лицу увидела: он не ждал, что я вернусь. Или ждал, но не был уверен.
– Привет.
– Привет.
Я сняла пальто. Он стоял в коридоре.
– Ксюша дома?
– У подруги до завтра.
– Хорошо. Пойдём на кухню.
Мы сели возле друг друга. Я налила чай – ему и себе. Руки у меня слегка дрожали.
– Олег, у меня климакс.
Он посмотрел на меня. Моргнул. Опять посмотрел.
– В смысле?
– В прямом. С осени. Поэтому я по ночам мокрая. Поэтому я не сплю с тобой. Поэтому у меня в бардачке прокладки. Поэтому я тебя избегаю.
Он долго молчал.
– И всё?
– Что «всё»?
– Это всё? Это вся причина?
– Да.
Он вдруг встал, обошёл стол, опустился передо мной на корточки и обнял меня за колени. Как маленький мальчик.
– Господи, Маринка. А я думал, у тебя другой.
– Кто?
– Другой мужик. Я думал, ты меня бросишь.
Я заплакала. В третий раз за полгода. Но в этот раз иначе – как будто изнутри вышло что-то большое и тяжёлое, чего я сама не знала, что ношу.
– Олег, ты дурак.
– Я дурак, – согласился он. – Почему ты мне не сказала?
– Мне казалось, ты от меня отвернёшься.
– От чего? От чего отвернусь?
– От того, что я теперь... ну... не совсем женщина.
Он посмотрел на меня снизу вверх. У него было совершенно растерянное лицо.
– Марин, ты моя жена. Ты женщина. Какая есть. Какой была. Какой будешь. Ты чего несёшь вообще?
Мы сидели на кухне до двух ночи. Он спрашивал, я отвечала. Я сказала ему всё. Про Нелли Викторовну, про анализы, про ночи в поту, про то, как я себя ненавидела последние полгода.
Он слушал. Потом сказал:
– Маринка, а давай к маминой врачихе сходим. Она эндокринолог хороший. Мама говорила. Они там что-то назначают.
– ЗГТ, наверное.
– Не знаю, как называется. Давай сходим вместе.
– Ты хочешь пойти со мной к гинекологу?
– А что тут такого?
Я опять заплакала. И он тоже заплакал. И мы сидели как два дурака, два взрослых дурака, которые двадцать лет прожили вместе и только сейчас научились плакать друг при друге.
Мы пошли к эндокринологу через неделю. Врач была спокойная, в очках, лет пятидесяти. Она посмотрела анализы, задала кучу вопросов, расспросила про маму (мама, как выяснилось, тоже вошла в менопаузу рано, просто не говорила), назначила лечение.
– Не переживайте, Марина. Это не болезнь. Это переход. У вас впереди, если повезёт, ещё сорок лет жизни. Давайте сделаем эти сорок лет хорошими.
Олег взял меня за руку.
– А мы вообще, – спросил он, – ну... сможем?
– Что именно?
– Ну... жить нормально. Как мужчина с женщиной.
Врач улыбнулась.
– Сможете. Если захотите. Тут главное – хотеть.
Прошёл год.
Я пишу это и сама не верю, что пишу. Год назад я сидела на банкетке в коридоре платной клиники и думала, что моя жизнь закончилась. А сейчас мне сорок четыре, и я впервые в жизни понимаю, что живу.
Знаете, что меня больше всего поразило во всей этой истории? Не то, что я в сорок три вошла в климакс. А то, сколько всего я на себе тащила. Сколько всего было завязано на эти самые гормоны, на этот бесконечный цикл, на это ежемесячное «держись».
У меня всегда был ПМС. Сильный. Я за неделю до становилась невыносимой – и сама для себя. Я раздражалась на Ксюшу за то, что она дышит не так. Я могла разрыдаться из-за того, что Олег забыл купить молоко. Я ненавидела себя в те дни и не могла с собой ничего сделать.
А теперь этого нет. Просто нет.
Я просыпаюсь утром, и у меня ровное настроение. Каждый день. Я не жду, когда «отпустит». Меня не «накрывает». Я не считаю дни до и после. Я просто живу.
Я начала ходить на йогу. Раньше мне было некогда – то работа, то цикл, то ещё что-то. А теперь я хожу два раза в неделю, и у меня появилась спина, которой не было никогда. Я научилась делать мост. В сорок четыре. Первый раз в жизни.
Я похудела. Не специально. На шесть килограмм. Просто перестала заедать тоску, потому что тоски больше нет.
Я купила красное платье. Красное, представляете? Я с двадцати лет не носила красного. Мне казалось – не моё, не по возрасту, слишком ярко. А тут пошла в магазин с Ксюшей, она ткнула пальцем: «Мам, примерь». Я примерила. И купила.
Олег, когда увидел меня в этом платье, сказал:
– Марин, ты красивая.
– Да брось.
– Нет, ты послушай. Ты красивая. Я тебя сто лет такой не видел.
И я поняла – он прав. Я себя тоже сто лет такой не видела.
С Олегом у нас всё наладилось. Даже лучше, чем раньше. Без страха, без графика, без «сегодня нельзя». Врач оказалась права – главное хотеть. А мы хотим.
Ксюша как-то пришла ко мне на кухню, села и говорит:
– Мам, ты последнее время какая-то... счастливая.
– Какая?
– Счастливая. Я тебя такой не помню.
Я чуть не заплакала. Дочь меня всю жизнь знала – грустной, уставшей, вечно уставшей. А сейчас она видит другую женщину. И эта женщина – я.
С работы я ушла. Это отдельная история, но коротко – я двадцать лет сидела в одной компании, меня там всё доставало, я про это знала, но держалась. Из страха. Из привычки. «Куда я уйду в сорок три».
А потом подумала: а куда я пойду в пятьдесят три? В шестьдесят три? Там будет ещё страшнее. И ушла.
Я пошла работать в маленькое издательство. За меньшие деньги. Но работа, которую я люблю. Я всю жизнь любила книги, читала запоем, мечтала с чем-нибудь книжным связаться. И вот связалась. В сорок четыре.
Олег, когда я ему сказала, что ухожу, поморщился. Потом подумал. Потом сказал:
– Знаешь что, Маринка. Делай. Я тебя прокормлю, если что.
– Не надо меня кормить. Я сама прокормлюсь.
– Ну вот и прокормись.
И мы засмеялись. Оба.
Зинаида звонит мне раз в неделю. Мы теперь созваниваемся чаще, чем раньше. Она говорит:
– Ну что, климактерическая ты моя, как жизнь?
– Жизнь, Зин, только началась.
– Я же тебе говорила.
– Говорила.
– А ты мне не верила.
– Не верила.
– Дура была.
– Дура.
И мы хохочем в трубку как две школьницы.
Я пишу всё это не для того, чтобы кого-то убедить, что климакс – это праздник. Он не праздник. Первые месяцы – это тяжело, страшно и больно. Я правда думала, что жизнь кончена. Я правда прятала прокладки в бардачке. Я правда боялась, что муж уйдёт.
Но вот что я хочу сказать той женщине, которая сейчас читает это и думает, что у неё всё кончилось.
Ничего не кончилось.
Просто закрылась одна дверь. Тридцать лет ежемесячной войны с собственным телом. Тридцать лет ПМС, прокладок, графиков, страхов «а вдруг залечу», «а вдруг не залечу». Тридцать лет того самого режима, в котором вы не принадлежали себе.
А теперь вы принадлежите себе. Впервые с двенадцати лет.
И это, поверьте старой сорокачетырёхлетней бабе, очень, очень неплохо.
Олег сегодня пришёл домой, принёс тюльпаны. Красные, как то платье. Не по поводу. Просто так.
– Это тебе.
– С чего вдруг?
– А что, нельзя?
Я поставила тюльпаны в вазу. Посмотрела в окно – там шёл снег, крупный, медленный, февральский. Олег обнял меня сзади. Я прислонилась к нему затылком.
– Мариш.
– Ммм.
– Я тебя люблю.
– И я тебя.
Он постоял ещё и ушёл на кухню. А я осталась у окна и думала: вот она, жизнь. Настоящая. Та, которая якобы кончилась год назад. Которая на самом деле только-только начинается.
И если вы сейчас сидите и плачете, потому что у вас, как и у меня тогда, ушёл последний автобус, – поверьте мне. Не ушёл. Просто пришёл ваш. Тот, на котором вы поедете дальше. Без расписания. Без прокладок. Без цикла.
Куда хотите.
Рекомендуем почитать