Всю жизнь говорила себе: в Измайлово не пойду. Барахолка, толкотня, туристы с телефонами, матрёшки для иностранцев. Знаю я эти рынки.
И вот, пошла.
Подруга Тамара позвонила в воскресенье утром: «Я в Измайлово, поехала за одной вещью. Хочешь со мной?». Одна вещь у Тамары: это обычно три часа и полная сумка. Но я уже стояла в метро.
Пришла в туфлях. Не знаю, что нашло, наверное, думала, там паркет. Там грунт, деревянные настилы и сентябрьский туман.
Тамара ждала у входа, радостная как перед Новым годом.
Пройди мимо матрёшек
В самом начале всё, чего ожидала: матрёшки, ушанки, медведи с балалайками, магниты с Кремлём. Этот ряд можно не смотреть.
Но Тамара потянула вглубь. «Вот там настоящее, там». И настоящее было.
Я остановилась у первого же прилавка и не двинулась с места минут двадцать.
Фарфоровые слоники. Семь штук в ряд, маленький, средний, большой, оттенков от кремового до синеватого. Точно такие стояли у моей бабушки на телевизоре. Она их с места не двигала, мы с сестрой знали: не трогать. Я однажды всё же задела самого маленького, он слетел, и у него откололся хоботок. Я тихо переставила его подальше, за спины больших, и молчала три года.
Слоники стоили шестьсот рублей за набор.
Я не купила. Но долго стояла.
Вещи, которые помнят больше нас
Дальше: радиоприёмники. «Спидола», «ВЭФ», один с деревянным корпусом, похожий на тот, что был в комнате у деда. Он всегда слушал «Маяк», не слишком громко, чтобы не мешать, но так, чтобы в коридоре было слышно. Запах деревянного корпуса, щелчок переключателя, тихий хрип диктора. Я не думала, что помню это, а вот гляди.
Скатерти: белые, кружевные, одна с крошечным прожжённым пятнышком в углу, другая совершенно новая на вид. Одна: точь-в-точь мамина праздничная. Та расстилалась только на Новый год и папин день рождения. Три тысячи рублей. Я взяла в руки, подержала. Положила обратно. Не потому что дорого. Эти вещи не хотят жить в другом доме.
Ёлочные игрушки, отдельным столом. Советские, картонажные, ещё в хорошем состоянии. По триста-пятьсот рублей за штуку, кое-что дешевле. Несколько женщин стояли и разбирали, спорили о годе выпуска. Одна держала стеклянного Деда Мороза на прищепке и говорила: «Такой был у нас. Точно такой». Соседка кивала.
Я кивала тоже, хотя меня никто не спрашивал.
Книги отдельным рядом: «Роман-газеты», советская фантастика, Пикуль полным собранием, детские с цветными иллюстрациями. Медицинский справочник пятьдесят восьмого года, потрёпанный, залистанный, чья-то мама явно пользовалась.
Посуда в стеклянных шкафах под замочком: сервизы, которые в каждой советской семье стояли в серванте и не вынимались никогда. «Это для гостей». Гости так и не узнали, как выглядят эти чашки с изнанки.
Одежда: пальто шерстяные, советские, плотные как броня. Некоторые ещё пахнут нафталином, честно говоря. Но такими уже не шьют.
Видела мужчину с внучкой лет восьми. Он держал её за руку и что-то объяснял про старый патефон. Девочка смотрела круглыми глазами.
Я провела там почти три часа. Тамара купила фаянсовую сахарницу и стопки с синими краями. Я не купила ничего.
Но ушла с каким-то странным ощущением, не грустью, не радостью, а тем чувством, когда тебе вдруг напоминают что-то хорошее, что ты сама знала, просто не думала об этом давно.
Вернисаж в Измайлово, не только для туристов. Если обойти матрёшечный ряд в самом начале и углубиться, там другой рынок. Тот, где можно найти своих слоников или свою скатерть. Или просто постоять рядом с вещами, которые помнят то же самое, что помните вы.
Идти лучше часов в девять-десять, пока народу немного. И в удобной обуви, пожалуйста.
Я долго буду помнить себя в тех туфлях.
А вы бывали на блошином рынке, в Москве, в Питере, в каком-то другом городе? Находили что-то из своего детства? Напишите в комментариях, мне правда интересно, что вы там встретили.
И если такой разговор про город, про память и про старые вещи вам близок, подпишитесь: здесь именно об этом.