© Екатерина Юрьевна Гениева (1946-2015). Отрывок из статьи "Жемчужины в короне", опубликовано в издании: Эти загадочные англичанки: Пер. с англ. / [Сост. и авт. предисл., с. 5-26, Е. Ю. Гениева]. — Москва : Прогресс, 1992.
ВЕЛИКИЕ СПУТНИКИ ЕКАТЕРИНЫ ГЕНИЕВОЙ
Сегодня немало говорят о женской литературе, или, как ее иногда называют на западный манер, феминистской. Эту литературу, когда именно женщина пишет о своей женской судьбе, такой похожей и такой различной во все времена, не без оснований считают приметой нашего стремительного, растерявшегося от чрезмерных скоростей века. В далекое прошлое отошли представления, по которым женщина знала лишь «детей, кухню, церковь». Столь радикально изменившийся социальный, этический, психологический статус женщины требует и описания, и осмысления.
Женская литература бывает очень разной. Одни ее создательницы в лучших традициях экстремистского крыла суфражистского движения жаждут максимальных свобод для своих героинь, упрямо утверждая абсолютное равноправие мужчин и женщин как единственное условие прогресса и доходя в некоторых своих выкладках до совершеннейшего абсурда и безобразной карикатуры. Иногда женская литература становится расхожей, при этом совсем не обязательно бесталанной спекуляцией на женскую тему, эдакой всегда имеющей хождение вариацией а-ля Чарская или Вербицкая — немного сентиментальности, чуть-чуть слащавости, взвешенное количество пошлости. Есть и третья разновидность женской литературы. Ее можно назвать «высокой», можно определить как существовавшую испокон века — поэзия Сафо, романы сестер Бронте, проза Жорж Санд, эпистолярная проза жен декабристов, стихотворения Анны Ахматовой и Марины Цветаевой. Этот ряд можно продолжить. Эти писательницы, понимая, с какой тонкой, деликатной материей они имеют дело, сторонятся безапелляционных утверждений, по которым выходит, что женщина во всем должна быть ровней мужчине. Напротив, со своих женских позиций, которые вряд ли в полную меру доступны мужчине, они вглядываются в свою женскую суть, свою женскую долю, вековую женскую боль, внимательно постигают причины, последствия и издержки не только женского рабства, но и женского раскрепощения, принявшего в XX в. такой всеобщий, тотальный характер.
Трудно сказать, в силу каких причин женская литература столь пышно цвела всегда именно в Великобритании — климат туманного Альбиона тому виной, исторические ли условия, пуританский характер морали или, напротив, романтический склад мышления внешне сдержанных и рациональных англичан. Как бы то ни было, если только перечислить имена женщин-писательниц, которые у всех на слуху, доказательств тому, что женская литература прочно угнездилась в британской словесности, больше не понадобится — Мери Шелли, Джейн Остен, Элизабет Гаскелл, сестры Бронте, Джордж Элиот, Вирджиния Вулф, Элизабет Боуэн, Памела Хэнсфорд Джонсон, Сьюзен Хилл, Айрис Мердок, Маргарет Дрэббл, Мюриел Спарк.
* * *
Проживи сестры Бронте — Шарлотта, Эмили и Энн — нормальный человеческий срок, они бы, пишет в одном из эссе Вирджиния Вулф, могли, как многие их знаменитые современники, например Диккенс, Теккерей или Элизабет Гаскелл, «мелькать на авансцене столичной жизни, служить объектом бесчисленных карикатур и анекдотов, написать десятки романов и даже мемуаров». Может быть, они бы даже разбогатели и еще при жизни вошли в круг избранных. Но судьба распорядилась иначе.
Злой рок преследовал семью священника из Йоркшира Патрика Бронте. Старая церковь в Хоуорте, где служил Патрик Бронте, хранит мрачную летопись смертей. В 1821 г. от рака скончалась его жена Мери; через четыре года туберкулез одновременно унес в могилу двенадцатилетнюю Мери и одиннадцатилетнюю Элизабет. От неведомой болезни сгорели, едва достигнув тридцати лет, единственный сын Патрика Бронте Патрик Брэнуэлл и дочь Эмили. Только на год пережила их Энн. А в 1856 г. рядом с матерью, братом и сестрами положили Шарлотту, умершую на тридцать девятом году жизни, едва успевшую насладиться успехом, литературным признанием, вкусить радостей домашнего очага и счастья будущего материнства.
Вступление сестер Бронте в литературу было мгновенным, таким же внезапным был их уход. Дольше всех сияла на литературном небосклоне звезда Шарлотты Бронте. Но скупо отмеренные им судьбой годы они использовали так, как если бы прожили долгую жизнь. Единственное произведение Эмили Бронте «Грозовой перевал» — одно из самых великих и самых загадочных произведений в мировой литературе. Эмили и Шарлотта — признанные классики английской литературы, а Энн, чей талант был не столь ярок, — значительная викторианская писательница, несправедливо обойденная вниманием нашей критики.
Не одно поколение критиков, биографов, литературоведов размышляют над тайной этой семьи, созывают научные симпозиумы, строят гипотезы, дотошно, по крупицам собирают все, что хоть как-то может объяснить череду загадочных для современной медицины ранних и драматических смертей, их личной жизни, их семейного уклада в доме, рано лишившемся матери и стоящем одиноко среди поросших мхом могил на сельском кладбище. Честертон, которому трудно отказать в проницательности, с плохо скрываемым раздражением писал о том, что «яркий факел биографов вряд ли оставил в покое хоть один темный угол старого йоркширского дома». В самом деле, эти исследования, не лишенные прелести и интереса, не совсем подходят к сестрам Бронте. Их жизнь, их творчество утверждают незначительность всего внешнего, материального. С ними мы оказываемся в стихии духа, а потому, наверное, гораздо важнее понять причины, истоки, корни их творческой, пожалуй не имеющей себе аналогов в литературе, «коллективной» одаренности. Примеров талантливых семей немало в истории литературы и культуры. Вспоминаются Уильям и Дороти Вордсворт, Чарльз и Мери Лэм, Габриэль, Кристина и Майкл Россетти, дети Лесли Стивена: Вирджиния Вулф, ее сестра — художница Ванесса Белл; семья Уильяма Батлера Йейтса, наконец, братья Гонкур.
И все же случай детей Патрика Бронте иной. Их союз был не столько по крови, сколько по духу. Их современники, пытавшиеся разгадать тайну их «тройного псевдонима»: Каррер, Эллис и Эктон Белл,— были не так уж далеки от истины, когда считали, что за этими странными, не женскими и не мужскими именами скрывается какое-то одно существо.
Их талант буйно рос и расцвел на одной почве — сурового, затерявшегося в йоркширской глуши дома сельского священника; а потому их книги, их романы и их удивительные в своей лирической обнаженности и открытости миру и вечности стихотворения — прошили и простегали одинаковые страхи, радости, надежды, разочарования.
Начало литературной деятельности сестер, которые приготовились быть в жизни гувернантками, что было естественно в их положении, а отнюдь не писательницами, положила случайность.
Осенью 1845 г. Шарлотта Бронте обнаружила тетрадь со стихами, написанными почерком Эмили. И до этого она знала, что сестра писала стихи, но эти показались ей особенными. «Они были лаконичны, жестки, живы и искренни. А для меня они звучали особой музыкой, дикой, меланхолической и возвышенной». Стихи были и у Энн. Писала стихи и сама Шарлотта. Почему не попытаться издать сборник? Самым трудным оказалось убедить Эмили, человека, как пишет Шарлотта Бронте, необщительного, не разрешавшего даже самым близким и дорогим ей людям вторгаться без спросу в область ее мыслей и чувств». Но вот уговоры позади, и Шарлотта, самая энергичная из сестер, берет на себя все приготовления. Сначала надо придумать псевдоним, скрыв за ним свою женскую сущность: в противном случае суровые критики не обойдутся без оскорбительных намеков на ограниченность женского мышления. Уже в конце января 1846 г. поэтический сборник «братьев» Белл увидел свет и даже удостоился похвалы критика из солидного журнала «Атенеум». Рецензент особенно выделил Эллис Белл, т. е. Эмили, чей «беспокойный дух создал такие оригинальные стихотворения».
Успех окрылил «братьев». В одном из писем издателям Шарлотта спрашивает, а не заинтересует ли их проза Каррера, Эллиса и Эктона Беллов. Она имела в виду свой первый роман «Учитель», «Грозовой перевал» Эмили и «Эгнес Грей» Энн. «Грозовой перевал» и «Эгнес Грей» приняли к публикации, а вот «Учитель» принес немало огорчений Шарлотте Бронте. Он увидел свет только после смерти писательницы, а при ее жизни шесть издателей отвергли его. Видимо, как и Элизабет Гаскелл, автор «Жизни Шарлотты Бронте», книги, без которой не обходится ни один исследователь творчества писательницы (ведь это — прижизненное свидетельство), они считали, что сюжет «не очень интересен, с точки зрения того читателя, который ищет в романах всякого рода чрезвычайных происшествий». Действительно, «чрезвычайных происшествий» в романе нет. История молодого человека Уильяма Кримсуорта, рано лишившегося родителей, получившего неплохое образование и отправившегося учительствовать и искать счастья в Бельгии, где он и встречает свою любовь, рассказана просто, безыскусно, не так, как было заведено у современников Шарлотты Бронте, которые ценили приключения, трагедии, роковые страсти. История Кримсуорта, конечно, автобиографична: Шарлотта Бронте тоже была в Бельгии, сначала училась, а потом и учительствовала в пансионе супругов Эгер, где и встретила свое самое сильное чувство в жизни — любовь к учителю, мсье Эгеру, преподавателю французской словесности, человеку умному, вспыльчивому, обаятельному — словом, настоящему романтическому герою, который, конечно же, послужил прототипом для ее Рочестера. Пока же в «Учителе» неокрепшая, но искренняя рука юной писательницы правдиво рассказала историю чувства, но до такой неяркой, неброской правды еще не доросли ее читатели.
Судьба трех других романов Шарлотты Бронте иная. «Джейн Эйр» (1847), «Шерли» (1849), «Городок» (1853) вызвали живейший интерес читателей и критиков, среди которых, надо заметить, были весьма искушенные ценители, например знаменитый автор «Ярмарки тщеславия» ироничный Теккерей. Но и он рыдал над «Джейн Эйр», и он, убежденный противник всяческих романтических преувеличений, нелицеприятный критик Байрона, Жорж Санд и Виктора Гюго, вынужден был признать, что эти живые, полные искреннего, неподдельного чувства страницы никого не могут оставить равнодушным. «Кто автор, — писал Теккерей, — я догадаться не могу. Если это женщина, она владеет языком лучше, чем кто-либо из ныне живущих писательниц, или получила классическое образование. Впрочем, это прекрасная книга. И мужчина и женщина изображены превосходно; стиль очень щедрый, так сказать, прямой. Передайте автору мою благодарность и уважение. Этот роман — первая из современных книг, которую я смог прочесть за последние годы».
Конечно, такой отзыв обрадовал Шарлотту Бронте. Второе издание «Джейн Эйр» она посвятила Теккерею. Бедная провинциальная девушка, окрыленная успехом, чистая в своих помыслах, даже не могла себе представить, какое количество пересудов, досужих вымыслов и безобразных сплетен вызовет ее наивное, романтическое и высокое посвящение. Она не поскупилась в нем на сравнения, похвалы, цветистые метафоры, назвала Теккерея Титаном, говорила о его уникальности, возвышенности ума и тонкости чувств. «Если бы истина стала Богом, Теккерей был бы ее верховным жрецом». Газетчики, а вслед за ними и люди света начали поговаривать о том, что уж не Теккерей ли Рочестер, а Бекки Шарп — это Каррер Белл.
У каждого писателя есть «своя» книга, в которой его талант, ум, душа воплощаются особенно полно. У Шарлотты Бронте — это «Джейн Эйр».
Этот роман бесчисленное число раз переиздавался, и не только в Англии; множество раз его экранизировали, делали телефильмы и радиопередачи на его основе. В Англии «Джейн Эйр» изучают в школе; об этом романе написаны сотни статей, исследований, диссертаций. Но главное — ему безраздельно отдано сердце читателей в самых разных странах мира и, конечно, в России: эту книгу узнали и полюбили у нас почти сразу же после ее появления на родине. И даже те, кому не довелось прочитать эту книгу, знают о существовании ее удивительной героини — Джейн Эйр, маленькой невзрачной гувернантки, нашедшей после многих горестей свое счастье.
Порой, размышляя о популярности этой книги, ее притягательной силе, начинаешь думать, а нет ли в этом чего-то мистического. В самом деле, стилистом Шарлотта Бронте была довольно-таки посредственным, ее сюжеты не всегда выдерживают критику: уж больно много в них совпадений и всяческих нелепостей. Чего стоит, скажем, сцена, где Рочестер предстает переодетым цыганкой. Да и вообще, как заметил Честертон, поступки Рочестера так чудовищны, что даже знаменитая пародия Брет Гарта не в силах представить их в утрированном виде: «Тогда, как обычно, он швырнул мне в голову ботинки и вышел». К тому же и характеры Шарлотты Бронте статичны: ей далеко до психологизма Джейн Остен. Она часто впадает в патетику, совсем не любезную читателю XX в., и прочая, и прочая. От Шарлотты Бронте бесполезно ожидать знания жизни, правдивости и точности в описании манер, деталей быта, примет времени. Правда этой книги в другом — в правде чувства. И вот от этой правды временами захватывает дух. Нет тут никакой мистики — просто эти страницы и этих героев породило на свет сильное и страстное сердце, ум, который не мудрствовал лукаво, фантазия, столь буйная и прекрасная, что она вызвала к жизни демонически прекрасного Рочестера, по которому и сегодня, на закате XX в., втайне вздыхают молоденькие девушки, и трогательную, некрасивую, прекрасную в своей любви и стойкости Золушку — Джейн Эйр. <…>