Среди человечества издавна живёт одна очень наивная мысль: будто красота — это подарок судьбы. Ну да, конечно. Особенно для окружающих. Особенно если эта красота не сидит тихо в уголочке, не изображает из себя нежную фиалку и не старается немедленно всех убедить в своей скромности. Общество вообще любит красавиц только в теории. На безопасном расстоянии. Желательно чтобы они были прекрасны, молчаливы и декоративны, как фарфоровая пастушка на комоде. А если красавица вдруг ещё и понимает, какой эффект производит, всё: публика начинает нервно искать веер, валерьянку и собственное моральное превосходство.
Вот Варвара Римская-Корсакова была как раз из тех женщин, после которых у приличного общества начинался лёгкий внутренний пожар. Не в том смысле, что она устроила переворот, отравила пол-Европы или увела чьё-то королевство. Нет, всё гораздо страшнее: она просто вышла в свет и выглядела так, будто имеет на это полное право. А у человечества, как известно, нет более болезненной темы, чем чужая уверенность в себе, особенно если она ещё и хорошо одета.
Начиналось всё, впрочем, вполне обычно — насколько вообще это слово применимо к красавице дворянского сословия XIX века. Варвара Дмитриевна была урождённой Мергасовой, жила в московском кругу, где её называли Лаваринькой. Это прозвище, по некоторым источникам, пошло от бабушки: Варвара росла сиротой в её доме, а та звала внучку чем-то вроде «моя la Варенька», и свет подхватил. Там же прямо сказано, что Мергасова вышла замуж за Николая Сергеевича Римского-Корсакова. Уже одно это прекрасно: общество ещё надеялось получить обычную московскую даму, а получило будущую международную проблему для нервной системы.
И ведь по всем канонам жанра она должна была тихо раствориться в семейной жизни, рожать детей, принимать гостей, следить за шторами и не особенно блистать за пределами дозволенного. Но жизнь решила, что это будет слишком скучный сюжет. Супруги впоследствии разошлись, и дальше у Варвары началась уже не «женская доля», а совершенно другая карьера — куда более редкая и, честно говоря, куда более выигрышная для исторической памяти. Потому что одну несчастную жену XIX века никто бы сейчас особенно не вспоминал. А вот женщину, которая после разрыва уехала за границу и превратила себя в светскую легенду, — очень даже.
За границей Варвара, если верить вполне конкретным примечаниям и мемуарной традиции, блистала в Тюильри при дворе Наполеона III и императрицы Евгении, бывала на модных морских курортах в Остенде и Биаррице, а последние годы провела в Ницце, где у неё была собственная вилла. Там же за ней закрепилось прозвище la Venus tartare — «татарская Венера». И тут важно пояснить: это, насколько можно судить по контексту эпохи, было не справкой из генеалогии, а обычной для западноевропейской речи экзотизирующей меткой. Само слово Tartary на старых европейских картах было расплывчатым названием огромных пространств Северной и Центральной Азии, а не точным обозначением одной этнической биографии. То есть публике хотелось назвать её не просто красивой, а красивой с налётом опасной «восточности». Европейцы, как водится, увидели красивую женщину и немедленно начали приписывать ей удобную для себя экзотику.
Но главная прелесть Варвары даже не в том, что она была хороша собой. Красавиц в Европе и без неё хватало, хоть штабелями укладывай. Варвара интересна тем, что, судя по источникам, красоту она использовала не как украшение, а как поведение. Исследовательница Тэмсин Григс прямо пишет, что Римская-Корсакова была русской аристократкой, печально и восхитительно знаменитой своим провокационным поведением и скандальными нарядами; самым памятным примером назван её откровенный костюм Саламбо на балу в Тюильри 10 февраля 1863 года. То есть это была не история «ах, нечаянно вышло слишком смело». Нет, дорогие товарищи. Там человек вполне понимал, что делает.
А кто подумал, что одного раза такому обществу хватило и дальше все сделали выводы, тот слишком хорошо думает о людях. В другом исследовании о костюмированных балах Второй империи отдельно отмечено, что 7 февраля 1866 года на большом балу Наполеона III и Евгении графиня Римская-Корсакова снова появилась в костюме Саламбо — «autant dire à peine voilée», то есть, по сути, едва прикрытой. И вот это мне особенно нравится. Потому что тут уже не «дама слегка нарушила протокол». Тут дама методично, с холодной светской вежливостью, проверяла, сколько ещё сантиметров оголённости общественная нравственность способна вынести, прежде чем упадёт в обморок.
Надо ещё понимать, что мы сегодня смотрим на подобные описания уже после ста пятидесяти лет кино, модной фотографии, красных дорожек и интернета, где люди в одном пиджаке и одном самомнении выходят буквально куда угодно. А для значительной части публики XIX века всё это считывалось как вызывающая, почти неприличная смелость. Для зрителя XIX века распущенные волосы у взрослой женщины были вовсе не нейтральной деталью. Они считывались как знак интимности, почти вызывающей небрежности. То, что нам сегодня кажется просто красивым образом, современникам Варвары могло показаться уже опасной вольностью. Женщины старше восемнадцати вообще не появлялись с распущенными волосами публично, это было допустимо либо наедине с мужем, либо во время приведения себя в порядок. Иными словами, то, что для нас сейчас «красивая укладка с вайбом», для современников Варвары было почти сообщением: «я не собираюсь быть удобной для вашего спокойствия».
Отсюда и знаменитый портрет Франца Ксавера Винтерхальтера 1864 года — тот самый, из-за которого сейчас половина зрителей говорит «какая нежность», а вторая половина, будь она людьми Второй империи, побежала бы шептаться по углам. Григс пишет об этом портрете без лишней деликатности: он был не менее скандальным, чем сама репутация модели. На картине Варвара стоит в белом муслиновом домашнем платье поверх кринолина, придерживает рукой сползающий вырез и одновременно держит тяжёлую прядь волос, падающую по телу почти как перевязь. Исследование также предполагает, что такая вещь была рассчитана скорее на узкий интимный круг, чем на широкую публику. И, конечно, именно такие «интимные» вещи потом почему-то и становятся самыми знаменитыми. Закон подлости для ханжей работает безупречно.
С самим портретом тоже всё очень красиво с точки зрения фактуры. По данным Лувра и музея Орсе, в 1864 году Варвара сама заплатила художнику за работу 9 000 франков. До 1879 года портрет оставался в семейной коллекции, а потом сыновья Варвары, Николай и Дмитрий, передали его государству; сегодня картина находится в музее Орсе. И вот здесь особенно приятно, что перед нами не просто «большой художник польстил красивой даме». Нет, это был вполне осмысленный жест самопрезентации. Варвара не сидела и не ждала, пока мир случайно оценит её лицо. Она, как сказали бы сейчас, грамотно упаковала образ. Просто упаковка была уровня «Винтерхальтер, Париж, 9 тысяч франков», а не «селфи у окна».
Принесло ли Варваре все это счастье? Ну, нет. Тут не получится состряпать сказку про удачную любовь, верного мужа, почтенных внуков и благостную старость у камина. Мы знаем, что брак распался; знаем, что последние годы она провела во Франции; знаем, что умерла Варвара в 1878 году, довольно рано. Но вот что здесь действительно интересно: это не история женщины, которую после личной неудачи вынесли за скобки. Наоборот. После разрыва она не исчезла, не притворилась мебелью и не занялась полезным самоуничижением, чтобы никого не раздражать. Она стала легендой светской Европы. А для XIX века, где от женщины обычно ждали либо покорности, либо нравоучительного несчастья, это уже почти отдельная форма победы.
Так что Варвара Римская-Корсакова — это не история «счастливой красавицы» в простом, сиропном смысле слова. Это лучше. Это история женщины, которая умудрилась сделать из собственной внешности, дерзости и присутствия в обществе не просто украшение вечера, а настоящий социальный катаклизм. Вошла как праздник, запомнилась как скандал, а вышла в историю так, что до сих пор все смотрят на её портрет и пытаются решить, кем она всё-таки была: роковой кокеткой, жертвой мужского и женского злословия или человеком, который слишком хорошо понял правила игры и потому играл уже без жалости к зрителям. Лично я за третий вариант. Он куда честнее.