Все началось с обычного рабочего дня. Со шпателя, раствора и звонка жены. Шпатель скреб по стене ровными полосами, штукатурка ложилась как надо: без пузырей, без провалов. Я работал на объекте с утра. Квартира на третьем этаже, старый фонд. Стены кривые, трубы ржавые, потолки три с лишним метра. Такие дома строили, когда еще не экономили на всем.
Бригада возилась в соседних комнатах. Кто-то долбил перфоратором, кто-то матерился на кривые стояки. Обычный день. Руки в растворе, радио бубнит, запах цемента и сигарет. Кряж, мой бывший из разведроты, таскал мешки с песком на третий этаж. Он работал у меня давно, с тех пор, как я открыл фирму. Мужик надежный, не пьет, не опаздывает, делает молча. В бригаде его уважали и побаивались. Здоровый, рукастый, лицо, как топором рубленное. Мы с ним почти не разговаривали. Не потому что плохо, а потому что все уже было сказано. Давно. В другой жизни, где штукатурка не была главным занятием, а руки умели не только шпатель держать.
Телефон зазвонил в кармане спецовки. Ирина.
— Тимофей, ты когда освободишься? Я в торговом центре, краску выбираю для кухни. Можешь забрать через часик?
Голос веселый, легкий. Она с утра была в настроении. Наводила марафет, собираясь, и я слышал через стенку, как она разговаривает с зеркалом, выбирая, что надеть. Мы с ней жили тихо, без скандалов, без больших слов. Она вела мне всю хозяйственную часть, считала зарплаты бригаде, следилa, чтоб налоговая не прицепилась. Я строил, она считала. Так и жили, давно, ровно, привычно. Не скучно, именно привычно. Когда знаешь, что человек рядом, и не нужно каждый день доказывать.
Я вытер руку о штанину, глянул на часы. До конца смены далеко, но Кряж справится и без меня.
— Жди на выходе, буду.
Кряж поднял голову от мешка, посмотрел. Я показал жестом: уезжаю. Ты за старшего. Он кивнул. Ни слова. Так и работали. Спустился во двор, сел в «буханку». УАЗ стоял под деревом, нагретый солнцем, борта в пыли и царапинах. В бардачке, как всегда, лежал берет, голубой, выцветший, с пятном от машинного масла на затылке. Я его не доставал, просто знал, что он там. Как знал, что колено заноет к вечеру, а шрам на ребрах почешется перед дождем. Прошлое никуда не девалось, лежало в бардачке и ждало.
Завел двигатель. «Буханка» кашлянула, выплюнула сизый дым и поехала. Коробка передач хрустнула на второй. Давно пора менять, руки не доходят. Маршрут привычный. Через промзону, мимо складов, мимо заправки «Леон Ойл». Их тут на каждом углу, желтые вывески, как грибы после дождя. Потом по объездной к центру. На объездной стояла пробка у светофора, и я ждал, барабаня пальцами по рулю. Город маленький. Областной центр, но маленький. Все друг друга знают, все друг друга терпят. Кто-то терпит больше, кто-то меньше, а кто-то давно понял, что терпеть — единственный способ тут жить.
По радио передавали прогноз. Я переключил на другую волну, поймал какую-то песню из девяностых и оставил. Ехал спокойно. Думал про то, что на кухне надо менять трубы, а заказчик опять торгуется за каждый метр, что стяжка в ванной пошла трещинами и надо переделывать, что Ирина вчера говорила: «Давай покрасим кухню в голубой, как небо, будет светлее». Я сказал: «Давай», мне все равно какой цвет, лишь бы ей нравилось.
Припарковался у торгового центра, вышел, закурил. Стоянка наполовину пустая. Будний день, народу немного. Ирина написала, что на кассе. Я ответил: жду у входа. Докурил, затушил окурок подошвой и стал ждать. Солнце пекло, от асфальта поднимался жар, и я отошел в тень навеса. Через несколько минут она вышла с пакетом и тележкой. Улыбнулась. Широко. По-настоящему. Показала пакет.
— Смотри, нашла ту самую краску со скидкой.
Я забрал пакет, кинул в кузов «буханки». Она покатила тележку к парковке, надо было вернуть, там залог монеткой.
— Я сейчас! — крикнула она, уже уходя.
Я сел в «буханку» и стал разворачиваться, чтобы подъехать ближе к выезду с парковки. Место неудобное. Подземный уровень, бетонные столбы, тусклый свет, камеры на каждом столбе, но кому до них дело? Я развернулся, подъехал к рампе и встал. Ждал. Ирина катила тележку между рядами машин. Обычная женщина под пятьдесят, в легкой куртке, с сумкой через плечо. Шла, не торопясь, напевала что-то. Я видел по губам, хотя не слышал. Тележка подпрыгнула на стыке плитки и вильнула. Боковое зеркало черного «Мерседеса». Не сломала, задела. Зеркало сложилось и встало обратно. Ирина даже не заметила, прошла мимо.
«Мерседес» стоял наискось, занимая полтора места. Черный, тонированный, диски блестят. Номера местные. «Я таких в городе видел. Ездят как хозяева. Паркуются где хотят, знают, что штрафов не будет». Дверь «Мерседеса» открылась. Первым вышел высокий, в кожаной куртке и кроссовках за бешеные деньги. Молодой. Двадцать с небольшим. Лицо наглое, расслабленное, как у человека, который ни разу в жизни не получал сдачи. Движения ленивые, уверенные. Хозяин. За ним второй, пониже, плотный, с телефоном в руке. Этот сразу поднял камеру и начал снимать. Привычным жестом. Не первый раз.
— Эй, ты, стой! Ты чё моё зеркало тронула?
Ирина обернулась. Не поняла сначала. Посмотрела на тележку, потом на «Мерседес», потом на парня.
— Простите, я не заметила. Зеркало вроде целое, посмотрите.
Высокий подошел вплотную. Встал так, что Ирина отступила на шаг и уперлась спиной в чужую машину. Между ними осталось меньше полуметра. Он был выше ее на голову, шире в плечах, смотрел сверху вниз.
— Сэлэ, а если я сейчас проверю и найду царапину, ты чем платить будешь, тетка? У тебя вообще деньги есть?
— Молодой человек, я же извинилась. Давайте спокойно посмотрим, если повреждения, я оплачу ремонт.
Он не слушал. Ему не нужно было зеркало. Ему нужна была реакция. Камера снимала. Второй обходил сбоку, искал ракурс получше. Они это делали не впервые, слаженно, привычно. Как номер, отрепетированный до автоматизма.
— Ты знаешь, сколько это зеркало стоит? Больше, чем твоя жизнь!
Ирина попыталась обойти его. Сделала шаг влево. Он схватил ее за рукав куртки и дернул назад. Резко, сильно. Она споткнулась о бордюр и упала на колено. Пакет из тележки покатился по бетону, баночки с краской загремели.
— Куда пошла? Я с тобой разговариваю!
Ирина подняла голову, в глазах не страх еще, а непонимание. Она не верила, что это происходит. Средь бела дня, на парковке торгового центра, с ней. Первый удар, открытый ладонью по лицу. Звук был такой, что я бы услышал, если бы стоял рядом. Но я не стоял рядом. Я разворачивал «буханку» у рампы в ста метрах. Все это я увидел потом на записи с камер в кабинете участкового. Покадрово.
Ирина вскрикнула, закрыла щеку руками. Второй удар кулаком в другую сторону. Голова мотнулась, она упала на бок. Он пнул ее ногой в ребра, потом еще раз и еще. Второй продолжал снимать, обходил по кругу, присаживался для нижнего ракурса. Ирина лежала на бетоне, свернувшись, закрыв голову руками. Высокий бил ногами спокойно, расчетливо, с ленивым удовольствием, как человек, который делал это не впервые и знал, что ему за это ничего не будет.
Охранник ТЦ стоял у стеклянной двери на лестницу. Смотрел. Не двигался. Может, узнал машину. Может, узнал лицо. Может, вспомнил, что случилось с прошлым охранником, который попытался вмешаться. А может, просто решил, что чужая боль не его дело. Какая-то женщина крикнула сверху с пандуса.
— Что вы делаете? Прекратите!
Высокий даже не обернулся. Второй навел камеру на нее, она отшатнулась и ушла. Умная или трусливая. Или просто нормальная для этого города, для этого времени. Это длилось недолго. Может, минуту, может, полторы. Для Ирины — вечность. Они сели обратно в «Мерседес». Высокий вытер подошву кроссовка о порог машины, хлопнули дверьми и уехали. Спокойно, не торопясь, даже поворотник включили. Как будто заехали за кофе и уехали. Ирина лежала на полу парковки. Вокруг головы на бетоне расплывалось темное пятно.
Я подъехал к тому месту чуть позже. Увидел сначала не Ирину, увидел людей. Человек пять стояли полукругом, кто-то говорил по телефону, кто-то снимал на камеру. Женщина в фартуке из кофейни на первом этаже прижимала к Ирининому лицу полотенце. Белое полотенце. Уже красное. Я вышел из машины и подошел. Ноги несли сами, я не чувствовал, как шел. Как будто между мной и миром вставили стекло, и все стало немного дальше, немного тише.
Ирина лежала на боку, ноги подогнуты к животу. Куртка задралась, под ней синяки на ребрах, уже наливающиеся чернотой. Лицо не лицо. Она дышала, рвано, с хрипом, но не шевелилась. Я присел рядом, опустился на колено, на то самое, которое ноет с тех пор, как осколок прошел на вылет. Взял ее за руку. Рука была холодная и мокрая.
— Ира.
Она не ответила. Женщина с полотенцем сказала, что скорая уже едет. Мужик в спецовке, электрик, судя по инструменту на поясе, рассказывал кому-то по телефону.
— Двое из черного «Мерседеса» избили женщину. Нет, не знаю кто. Молодые, дорого одетые.
Другой мужик качал головой.
— Дворцовский это! Шамиль опять! Сынок замглавы! Кто ж его тронет?
Я услышал. Запомнил. Каждое слово легло в память, ровно как координаты на карте. Ничего не сказал. Я стоял на коленях рядом с ней и не мог вспомнить, когда встал из «буханки», когда подошел, когда опустился. Время сломалось. Вокруг были люди, голоса. Кто-то тронул меня за плечо. Я не обернулся. Смотрел на ее руки. Пальцы скрючены, ногти обломаны о бетон. Она пыталась закрыться. Пыталась отползти, не смогла.
Скорая приехала быстро. Фельдшер, молодой парень, присел, посветил фонариком в зрачки, аккуратно ощупал ребра. Ирина застонала. Глухо. Сквозь разбитые губы.
— Перелом нижней челюсти, как минимум два ребра, возможно, сотрясение. Грузим, мужчина, отойдите!
Они подняли ее на каталку. Я шел рядом до машины скорой, держал за пальцы. Она сжала мою руку. Слабо, одними кончиками, но сжала. Значит, слышит. Значит, тут. В машину скорой меня не пустили. Правила. Родственников не берут. Фельдшер сказал адрес больницы, но я и так знал. В городе одна травматология. Поехал следом на «буханке». Всю дорогу держал руль и смотрел на задние двери скорой. Не обгонял, не сигналил. Ехал как привязанный.
Голова была пустая, не от шока, нет, от чего-то другого. Как после контузии, когда звуки доходят через вату, а мир становится плоским и простым. Когда лишнее отваливается и остается только одно. В больнице ее забрали сразу. Каталка, коридор, хлопнувшие двери, мелькнувшая спина санитара. Запах хлорки, йода и чего-то кислого, больничного. От этого запаха у меня всегда сводило скулы. С тех пор, как сам лежал после ранения, давно, в другой жизни.
Я остался в коридоре. Сел на пластиковый стул у стены, уперев локти в колени, и стал ждать. Мимо ходили люди в белых халатах, катили каталки, кто-то плакал за стеной. Обычный больничный вечер. Прошел час, может больше. Я не смотрел на часы. Из дверей вышла врач, невысокая, в зеленом хирургическом халате с уставшими глазами. Тамара. Как потом выяснилось, жена участкового Зуева, но тогда я этого не знал. Для меня она была просто врач, которая держала в руках снимки моей жены.
— Вы её муж? Рогов?
Я встал. Она посмотрела на меня, оценивающе, как смотрят врачи, которые привыкли сообщать плохие новости и заранее прикидывают, кто сейчас упадет, а кто устоит. Начала перечислять травмы, полученные женой. Их было много. Она говорила ровно, по-деловому, но в голосе было что-то, что не вписывалось в профессиональный тон.
— Это не бытовое, — сказала она тише. — Били целенаправленно, по лицу прицельно, не по корпусу, а именно по лицу. Хотели, чтобы было больно и чтобы было видно. Я такое видела у жертв намеренных нападений, не в драке, в наказании.
Я молчал. Она ждала. Крика, вопросов, кулака в стену, обещаний найти и убить. Ничего не дождалась. Я стоял и молчал, и она, видимо, что-то поняла по моему лицу или по его отсутствию, потому что отступила на полшага.
— Можно к ней?
— Она под седацией. Придет в себя к утру. Можете посидеть, но тихо. Не трогайте трубки.
Палата была маленькая, две койки, вторая пустая. Стены бледно-зеленые, плитка на полу, окно без штор. Ирина лежала на спине, голова чуть приподнята, лицо — сплошной бинт и отек. Левый глаз заплыл до щеки, правый тоже закрыт, но от опухоли, не от бинтов. Капельница считала капли. Монитор пикал ровно. Пик, пик, пик. Живо. Я сел на стул рядом с койкой, положил руки на колени, смотрел на нее. На тумбочке лежала ее сумка, медсестры принесли из скорой. Из сумки торчал уголок чека из строительного магазина. Краска для кухни, голубая как небо, со скидкой. Она выбирала эту краску, стояла у стеллажа, сравнивала оттенки, радовалась, что нашла нужный. А два мальчика в дорогих кроссовках в это время парковали свой «Мерседес» и через полчаса будут ломать ей лицо из-за зеркала, которое даже не треснуло.
Я сидел у койки и не двигался. Дышал ровно. Медленный вдох, задержка, выдох. Автоматически, как учили. Считал капли в капельнице. Одна, две, три, четыре. Привычка. Раньше считал патроны. Потом мешки с цементом. Теперь капли, которые текли в вену моей жены. Мне позвонил кто-то с работы, я сбросил. Потом еще раз сбросил. Написал Кряжу коротко: «Ира в больнице. Избили на парковке торгового центра. Челюсть. Ребра». Кряж ответил через минуту: «Еду». Я написал: «Не надо. Завтра». Он не стал спорить. Знал меня. Знал, что если я говорю «завтра», значит, сегодня мне нужно побыть одному. С этим. С тем, что внутри.
Тамара заглянула ближе к ночи. Посмотрела на меня. Я сидел в той же позе. Сказала:
— Вам бы домой.
Я покачал головой. Она не стала настаивать. Ирина один раз открыла глаза ближе к полуночи. Мутные, расфокусированные, как у человека, который не понимает, где он и что с ним. Попыталась повернуть голову. Фиксатор не дал. Губы шевельнулись, она хотела что-то сказать, но челюсть была зафиксирована шиной, и вышел только тихий стон. Я наклонился, положил руку на ее ладонь.
— Я тут, Ира. Лежи. Все будет нормально.
Она посмотрела на меня, одним глазом, правым, левый не открывался. В этом взгляде не было ни вопроса, ни страха, только усталость. Бесконечная, глубокая, как у человека, которого вытащили из-под завала. Потом глаз закрылся. Уснула. Или отключилась? Для меня разница невелика.
Потом я вспомнил. Встал, тихо вышел в коридор, спустился на парковку. «Буханка» стояла криво, я даже не запер. Открыл бардачок, достал берет, голубой, выцветший. Ткань была теплая, нагрелась за день и не остыла, сжав в кулаке. Постоял так, секунд десять, не больше. Вернулся в палату, сел обратно на стул, положил берет на колено. За окном темнело, медленно, как в кино, когда режиссер тянет время. Город за стеклом жил своей жизнью. Фары, огни, далекий гудок поезда. Никому не было дела до женщины с переломанной челюстью в третьей палате на втором этаже. Тело знало это состояние и не сопротивлялось.
Утром я поехал в полицию. Ирина еще не пришла в себя. Тамара сказала, что седация отпустит к обеду, не раньше. Я выпил кофе из автомата в больничном холле, умылся в туалете, посмотрел на себя в зеркало. Лицо как было, спокойное. Обычное. Мужик за пятьдесят в рабочей куртке с пятнами штукатурки. Никто бы не угадал. РУВД находилось на другом конце города. Старое двухэтажное здание из желтого кирпича с решетками на окнах первого этажа и облезлой табличкой у входа. Я бывал тут пару раз. Разрешение на стройку оформлял, бумажки возил. Место знакомое. Запах тот же. Линолеум, хлорка, казенная тоска.
За дежурным стеклом сидел молодой сержант. Зевал. Я назвал фамилию, сказал:
— Заявление. Избиение на парковке торгового центра вчера вечером.
Он кивнул, набрал внутренний номер, сказал:
— К вам, товарищ капитан!
Показал на лестницу. Кабинет на втором этаже, третья дверь. На табличке: «Капитан Зуев А.Б. Участковый уполномоченный». Дверь была открыта. За столом сидел мужик, невысокий, крепкий, с короткой стрижкой и усталым лицом. Под глазами мешки, рубашка форменная, мятая. Он посмотрел на меня и указал на стул.
— Рогов, по поводу вчерашнего на парковке, присаживайтесь.
Я сел. Он достал бланк, включил компьютер, двинул мышкой.
— Рассказывайте.
Имя жены, время, место, что видели. Я рассказал. Коротко, по фактам, без эмоций. Ирина Рогова, жена. Вышла из торгового центра, тележка задела зеркало черного «Мерседеса», двое молодых. Один бил, второй снимал. Били ногами по лицу. Охрана не вмешалась. Скорая, больница. Перелом челюсти, ребра, сотрясение. Зуев записывал, не перебивал. Потому как он записывал быстро, без уточняющих вопросов, было понятно. Он знает, о ком речь. Ему не нужно было уточнять марку машины, описание нападавших, их возраст. Он знал.
Когда я закончил, он отложил ручку и потер переносицу.
— Рогов, я вас не буду обманывать. Я знаю, кто это сделал. Весь город знает. Но я обязан действовать по процедуре. Заявление, опрос свидетелей, запрос камер. Камеры на парковке есть, я уже направил запрос. Запись будет сегодня, завтра.
Он замолчал. Посмотрел на дверь, проверил, закрыто ли. Понизил голос.
— Я вам покажу кое-что. Не для протокола.
Он повернул монитор ко мне. На экране была запись. Камера торгового центра, парковка, угол у лифтов. Качество среднее, но лица видны. Зуев промотал до нужного места и нажал воспроизведение. Я увидел все заново. С другого ракурса. Сверху. Без звука. Но от этого только хуже. Ирина с тележкой. Зеркало. «Мерседес». Высокий вышел. Подошел. Второй с телефоном. Потом удар. И еще. И еще. Ирина на полу. Скрючилась. Закрыла голову. Он бил ногами по лицу, методично, спокойно, как будто пинал мешок. Второй кружил рядом, снимал, приседал для ракурса. Охранник стоял у двери и смотрел. Никто не подошел. Никто. Запись длилась чуть больше минуты. Потом они сели в машину и уехали. На камере было видно номер.
Зуев остановил запись, посмотрел на меня. Я молчал. Руки лежали на коленях, спокойно, ровно.
— Это Артем Дворцов, кличка Шамиль. Сын замглавы городской администрации. С ним Никита Семкин, Бурый. Отец Леонтий Семкин, «Леон Ойл», заправки. Я веду на них папку давно. Три заявления за последние пару лет. Все закрыты. Свидетели отказываются, потерпевшие забирают заявление. Один мужик вообще пришел и сказал, сам упал на парковке, перепутал.
Зуев говорил сухо, без злости, но в голосе слышалась усталость человека, который давно бьется головой о стену и знает, что стена не сдвинется.
— Я приму ваше заявление, зарегистрирую, направлю на экспертизу, сделаю все, что должен. Но я хочу, чтобы вы понимали, от меня зависит не все.
Я кивнул, встал.
— Спасибо, капитан.
Он протянул руку. Рукопожатие было крепким, честным. Рука человека, который делал свою работу, даже когда эта работа не имела смысла. Я вышел из РУВД, сел в «буханку» и поехал в больницу. По дороге остановился у магазина, купил воды и яблок. Тамара сказала, что когда Ирина придет в себя, ей нельзя будет есть твердое, но пить захочет. Простые вещи. Руки делали простые вещи, пока голова работала в другом режиме.
В больнице все было как утром. Коридор, запах хлорки, медсестры в синих халатах. Ирина лежала в той же позе, капельница еще капала. Я сел на стул, положил пакет с водой на тумбочку рядом с ее сумкой. Сумка на тумбочке, все та же, другая жизнь. Ближе к обеду Тамара заглянула, проверила, кивнула мне. Скоро. Я ждал. Ирина шевельнулась. Пальцы дрогнули. Потом веки. Правый глаз открылся. Мутный, растерянный. Она дернулась. Шина держала.
— Лежи, Ира. Не двигайся.
Она посмотрела на меня, узнала. Пальцы потянулись к моей руке, я накрыл их ладонью. Рот дрогнул за шиной, ни звука. Из глаза потекла слеза, одна, по щеке, по бинту. Не от боли, от чего-то другого, от того, что проснулась, и все оказалось правдой. И муж сидит рядом с лицом, на котором ничего не написано.
— Все будет нормально, — сказал я тихо. — Тамара говорит, заживет. Челюсть срастется, ребра тоже. Шрам останется, но это ерунда.
Она моргнула, не кивнула, не могла. Но я понял, услышала. Я просидел у нее до вечера. Она засыпала и просыпалась, каждый раз хватаясь за мою руку, проверяя, тут ли. Я был тут, никуда не уходил. Медсестры приносили обед, бульон через трубочку. Ирина сделала два глотка и закрыла глаза. Я съел ее яблоко, чтобы не пропало. Телефон звонил несколько раз. «Клиенты, объект стоит, когда приедете». «Кряж», — написал. «Как она?» Я ответил: «Живая. Поговорим завтра». Больше ничего. Не хотел разговаривать. Не потому что злился или горевал, потому что внутри работал другой процесс, тихий, методичный, как механизм, который начали заводить вчера ночью и который теперь крутился сам.
Вечером, когда Ирина уснула, я вышел в коридор, достал телефон, набрал Зуева, его номер остался на визитке.
— Капитан, есть новости?
На том конце тишина. Потом вздох. Длинный, тяжелый, как будто человеку на грудь положили бетонную плиту.
— Рогов. Дело прекращено. Позвонили. Извините.
— Кто позвонил?
— Рогов. Вы же понимаете, что я не могу.
— Кто?
Пауза.
— Дворцов-старший. Напрямую начальнику. Я даже не знаю формулировку. Просто пришло указание прекратить материалы в архив.
— Камеры?
— Камеры изъяли для экспертизы. Но вы сами понимаете. Экспертиза будет длиться, пока все не забудут. Извините. Я сделал все, что мог.
— Я знаю, капитан.
— Рогов. Не делайте глупостей. Я серьезно. Спокойной ночи, капитан.
Я убрал телефон. Вернулся в палату. Ирина спала. Монитор пикал без перебоев. Я сел на подоконник окна. За окном город светился рыжими огнями. Где-то там Шамиль, который сейчас, скорее всего, сидит в кальянной и не думает ни секунды о женщине, которую положил ногами в реанимацию. Где-то там Закон, который не работает, потому что Закон — это люди, а люди берут трубку, когда звонит замглавы. Камеры изъяты, дело закрыто, свидетели промолчат. Тупик для тех, кто ждет, что закон решит. Но я ждать перестал. Ждать — не мой навык. Мой навык — другой. Я просидел у окна до рассвета.
Когда небо начало сереть, встал, накрыл Ирину одеялом, сползшим за ночь, и вышел. В коридоре было пусто, тихо. Я спустился к «буханке», сел, завел двигатель. Не поехал домой. Поехал на объект. Кряж был уже на месте, как всегда раньше всех. Стоял у подъезда, курил, смотрел на небо. Когда увидел «буханку», бросил сигарету и пошел навстречу.
— Как она?
— Придет в себя. Челюсть, ребра. Жить будет.
Он кивнул. Ждал. Знал, что я приехал не про штукатурку говорить.
— Мне нужна разведка, — сказал я. — Двое. Артем Дворцов, кличка Шамиль, и Никита Семкин, Бурый. Маршруты, привычки, расписания, где бывают, когда, с кем, слепые зоны камер, где ходят одни.
Кряж не изменился в лице, не спросил зачем, не стал отговаривать. Посмотрел на меня, секунды две, не больше, и кивнул.
— Сколько дней?
— Трое суток хватит?
— Хватит. Только разведка, Федор. Ты смотришь, запоминаешь, докладываешь. Ни шага больше. Это мое.
Он снова кивнул, достал из кармана блокнот, старый, потрепанный, с резинкой вместо обложки. Привычка из армии, все записывать, ничего не держать в голове. Голова для решений, бумага для фактов.
— Что по ним есть?
— Шамиль, сын замглавы Дворцова. «Мерседес» черный. Ходит с Бурым. Бурый — сын Сёмкина, «Леон Ойл». Город маленький, найдёшь?
— Найду.
Мы постояли ещё минуту, молча. Потом Кряж убрал блокнот, затянул лямки рабочих перчаток и пошёл наверх таскать мешки. Я зашёл следом, взял шпатель и встал к стене. Работа не ждала. Заказчик позвонил дважды, пока я ехал. «Где вы? Мы в графике, стяжка сохнет». Обычный день. Для всех обычный. Руки клали штукатурку ровными мазками. Решение было принято ночью, у окна, и теперь нужно было просто довести механизм до точки запуска.
После обеда я заехал в больницу. Ирина не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Правый глаз уже видел нормально, левый пока не открывался. Отек чуть спал, но лицо оставалось чужим, бурым, раздутым, не похожим на ту женщину, которая еще вчера наводила марафет перед зеркалом. Я сел рядом. Она повернула ко мне правый глаз. Попыталась улыбнуться. Губа не пустила. Шина на челюсти не дала. Вместо улыбки вышла гримаса, и она перестала пытаться.
— Тамара сказала, через неделю снимут фиксатор, — сказал я. — Бульон пока, потом каши, потерпи.
Она кивнула. Чуть-чуть, на сантиметр. Потом пальцы потянулись к тумбочке, нащупали телефон. Набрала на экране и повернула ко мне. «В полиции был?» «Был. Заявление приняли, разбираются». Она посмотрела на меня долго, одним глазом. И в этом глазу я увидел, что она не верит. Не заявлению. Мне. Она знала меня давно. Знала, что «разбираются» в моем исполнении может означать что угодно. Но переспрашивать не стала. Набрала на телефоне: «Ладно, спасибо».
Я просидел у нее час, рассказывал про объект, стяжка пошла нормально, заказчик успокоился, обычные вещи. Ей нужна была нормальность, знать, что мир снаружи не сломался. Кряж позвонил вечером, голос ровный и деловой, как при докладе.
— Нашел обоих. Шамиль, клуб «Платинум» по пятницам, задний вход через переулок, камер нет. Приезжает к полуночи, уезжает часа в два-три. Обычно с компанией, но когда уходит, один. Парковка за углом, метров сто по переулку. Фонарей нет, тупик. Бурый с ним, но Бурый уходит раньше, часов в двенадцать. За ним приезжает кто-то на «Солярисе». Расписание стабильное. Последние две пятницы как часы. До этого не проверял, но парни из клуба говорят «постоянный гость». Днем. Шамиль, мойка отца, торчит в офисе, играет в телефон. Бурый, качалка на промышленной, ходит через день. Но это днем, там людно. Ночью, клуб, пятница. Камеры по маршруту. Одна на перекрестке, но она направлена на дорогу. Переулок не захватывает. Я прошел ногами. Слепая зона от задней двери клуба до конца переулка. Потом поворот, и там уже камера банка. Но если не выходить на ту сторону, чисто.
— Хорошо, что еще?
— Шамиль без охраны. Вообще. Ходит, как хозяин, дверь не запирает. Машину ставит за углом, потому что у клуба стоянка платная, а он жмот. Прибабах в деньгах. Экономит на парковке. Бурый, тоже без охраны. Но он осторожнее. Оглядывается. Нервный. Федор, без самодеятельности.
— Я знаю. Я только смотрел.
— Спасибо.
Я положил трубку, сел на кухне, включил чайник. Квартира без Ирины пустая, тихая, как блиндаж после отхода. На столе газета с кроссвордом, половина заполнена, карандаш рядом. Последняя нормальная вещь, которую она сделала до того, как все сломалось. Я сделал глоток чая и начал планировать. Пятница. Клуб «Платинум». Задний вход. Переулок без камер. Шамиль выходит один, около двух ночи. Сто метров до машины. Тупик. Никого. Мне нужно было немного. Перчатки, тактические мои, лежали на антресоле в коробке со старыми вещами. Стяжки кабельные, в «буханке», в ящике с инструментом, всегда возил для стройки. Скотч там же. Все, что нужно, уже было под рукой. Ничего не надо покупать, не надо привлекать внимание.
На следующий день я достал перчатки с антресоли. Черные, тактические, задубели, но за пять минут размялись. Убрал в карман куртки. Проверил «буханку». Стяжки, скотч, складной нож. Отложил десяток стяжек в отдельный карман сумки. Кряж за трое суток обошел весь маршрут. Звонил каждый вечер, коротко, по делу. Шамиль в четверг поехал на мойку отца, потом домой, потом в ресторан с компанией. Бурый был с ним в ресторане, потом уехал к себе. В пятницу клуб, как и говорил, стабильно.
— Бурый на качалке через день, — сказал Кряж в последний раз. — Завтра у него день качалки, но это днем, там камера и народ. Пятница — лучший вариант. Клуб.
Я понял.
— Тимофей?
— Что?
— Ничего. Удачи.
Я навещал Ирину каждый день. Она приходила в себя, отек спадал, левый глаз начал открываться. Говорить не могла, но писала на телефоне. Спрашивала про работу, про бригаду. Держалась за обычные вещи, как за перила. Однажды, когда мы остались одни, она набрала на телефоне и повернула экран: «Тимофей, не делай глупостей». Я посмотрел на нее. Она знала. Ничего именно, но знала. Жила со мной давно, видела это лицо раньше, когда я возвращался из командировок. Я наклонился, поцеловал ее в лоб, единственное место на лице, которое не было в бинтах или гематомах. Она закрыла глаз, слеза опять покатилась, одна, по щеке, по бинту.
— Ира, лежи, выздоравливай, я разберусь.
Она не ответила, не кивнула, просто лежала с закрытыми глазами и держала мою руку. Крепко. Крепче, чем мог позволить перелом ребер. Я вышел из палаты, прошел по коридору, спустился к «буханке». Сел. Положил руки на руль. До пятницы оставалось двое суток. Я работал на объекте, как обычно. Бригада работала, Кряж молчал. Мы с ним не говорили ни о чем, кроме стройки. Вечерами прогонял маршрут в голове. Подъезд к клубу, переулок, тупик. Время между двумя и тремя ночи. Позиция за контейнером, тень от стены. Сто метров темных, пустых, без камер. Этого достаточно. Все снаряжение, строительный инструмент, перчатки, стяжки, скотч. Ничего, что нельзя объяснить стройкой.
В четверг вечером проехал по маршруту. «Буханка» в этом районе нормальна, стройка через два квартала. Засек время от переулка до дома — 20 минут с запасом. Лег, спал без снов. Тело знало: завтра нужна сила. Пятница навалилась быстро. Два дня ожидания слились в один: объект, шпатель, больница, Иринины пальцы на моей ладони. И вот вечер.
Я сидел в «буханке» в двух кварталах от клуба «Платинум». Двигатель заглушен, перчатки в кармане, стяжки и скотч в сумке под сиденьем. Приехал рано специально. Шамиль появляется ближе к полуночи. Мне попадаться было нельзя. Не из страха, из-за Ирины. Если сяду, ее оставят одну, без мужа, без денег, с переломанным лицом и закрытым делом. Переулок за задним входом клуба метров сто, без фонарей. Стены с двух сторон, в конце тупик и мусорный контейнер. Я прошел его пешком еще в четверг. Ниша у контейнера глубокая, темная, с козырьком старого навеса. Встанешь туда, с улицы не видно.
Ближе к полуночи я вышел из «буханки», надел перчатки. Кожа обтянула пальцы, и руки стали другими, из прошлой жизни. Шел по тротуару спокойно, не озираясь. Обычный мужик после позднего ужина. Зашел в переулок с дальнего конца. Контейнер стоял на месте. Большой, зеленый. Воняло подгнившей едой. Встал в нишу, прислонился к стене. Кирпич холодный, шершавый. Отсюда видел заднюю дверь клуба, метров семьдесят по прямой. Дверь железная с тусклой лампочкой. Кряж был прав, камер нет. Глухой карман между двумя зданиями.
Ждал. Дышал ровно. Вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на четыре. Автоматика, вбитая в тело давно. Тогда в руках было оружие, рядом группа, в наушники шипел сигнал. Сейчас только руки, перчатки и тишина. И этого хватит. Из клуба доносилась глухая музыка. Иногда дверь открывалась. Покурить, подышать. Я не двигался. Ждал своего.
Он вышел около двух. Дверь грохнула, лампочка качнулась, и на ступеньках появился силуэт. Высокий, расслабленный, в куртке нараспашку. Шамиль. Я узнал его по движениям, ленивым, хозяйским, как на записи с камеры ТЦ. Стоял на ступеньках, глядя в телефон. Потом убрал его в карман, спустился и пошел по переулку, ко мне, к тупику, к своей машине за поворотом. Один, без Бурого, без охраны, без единой мысли о том, что в этом мире кто-то может ответить. Он шел, насвистывая, руки в карманах, голова запрокинута.
Ближе, еще ближе…