Начало здесь:
( Часть вторая. День, когда я стала чудовищем.)
— Три часа, — повторила я, убирая телефон в карман. У вас есть три часа, чтобы собрать свои вещи! — Я серьёзно, не шучу!
Мать смотрела на меня так, будто я только что убила котёнка. Глаза влажные, губы трясутся. Ленка замерла с ложкой в руке. Пашка, почуяв напряжение, издал тонкий предупредительный писк.
— Саша, ты с ума сошла? — голос матери дрожал, но в нём уже прорезалась та нота, которую я знала с детства. Сейчас она начнёт давить на жалость. — Три часа собрать вещи? У нас ребёнок! У нас…
— У вас было куча времени, мама. Я вас предупредила заранее. Я снимала квартиру, платила за неё, пока вы жили в моей. Бесплатно. Свет, вода, газ — я тоже платила. — я старалась говорить спокойно, но внутри всё кипело. — Вы все сидели на моей шее...
Ленка вскочила. Ложка со стуком упала на пол.
— Ах, значит, мы тебе должны? — зашипела она. — Мы, значит, паразиты? Мать тебя родила, вырастила, ночей не спала, а ты ей — срок?
— Я тебе не про материнство, Лена. Я про то, что ты два года не работаешь. Про то, что мама свои последние деньги тратит на твоего ребёнка, а её недострой гниёт. Про то, что я после развода не могу зайти в собственную квартиру, потому что тут мне не нашлось места!
Пашка заорал. Настоящим, басовитым, взрослым ором. Ленка подхватила его на руки и заходила по комнате, шипя сквозь зубы:
— Тише, тише, малыш. Тётя злая. Тётя нас выгоняет.
— Не смей настраивать ребёнка против меня!
— А то что ? Я правду говорю!— Ленка остановилась. —У тебя нет сердца. Каменная баба. Данил потому и бросил тебя!
Вот это было уже за гранью. Я шагнула к ней. Мать вскочила с дивана — заслонила Ленку собой, как в детстве, когда я замахивалась на сестру за сломанную куклу.
— Только попробуй! — мать выставила вперёд дрожащую руку. — Только попробуй её тронуть!
— Я никого не трогаю. Я просто хочу, чтобы вы съехали. Из моей квартиры.
— Из нашей, — тихо сказала мать. — Мы семья. У тебя бы её не было, если бы я не согласилась продать НАШУ квартиру!
— По-моему, мы всё поделили честно! Поровну! Разве не так? И это только МОЯ квартира сейчас! А у тебя кстати есть свой дом! И не я виновата, что он всё ещё не готов к проживанию!
Да и какая мы сейчас семья?
Семья не живёт на шее у одного человека, мама. Семья — это когда вместе. А у вас — потребительство.
Она замерла. Слово «потребительство» ударило больнее, чем пощёчина. Потому что оно было правдой.
Часы отсчитывали время. Они не собрали ничего.
Я сидела на подоконнике и смотрела, как Ленка мечется по комнате, хватает то памперс, то погремушку, и тут же бросает. Мать сидела на диване, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку.
— Мам, ты будешь собираться? Давай, я куплю тебе билет к тёте Вере, хочешь? — спросила я.
Она не ответила. Смотрела на стену.
— Мам.
— Я слышу.
— Тогда вставай.
Она подняла глаза. В них не было слёз. Была такая глухая, старая обида, от которой у меня сжалось сердце.
— Я думала, — сказала она медленно, — что воспитала дочь, которая не посмеет выгнать мать на улицу. Я ошибалась.
— Ты воспитала дочь, которая платит за чужую квартиру, потому что у неё дома живут люди, которые обещали ненадолго заселиться.Ты воспитала дочь, у которой, по вашей милости, нет угла. Спасибо, мама.
Она отвернулась. И я увидела, как по её щеке всё-таки потекла слеза. Мне стало больно. Но я не отступила.
Потому что знала: если отступлю сейчас — они не отстанут от меня никогда.
Через два часа я набрала номер участкового.
— Иван Петрович, вы можете ко мне подъехать? Да, адрес тот же. Нет, не уехали. Да, я жду.
Ленка услышала и заорала:
— Ты что, реально полицию вызвала? На родную мать?!
— На тех, кто незаконно занимает мою квартиру, — ответила я, хотя голос дрожал.
— Мы не незаконно! Ты сама нам сюда пустила!
— Временно. Вре- мен-но, Лена. Временный срок закончился год назад.
Она схватила телефон и выскочила в коридор. Я слышала, как она кричит кому-то в трубку:
— Ты представляешь? Она ментов вызвала! На нас с Пашкой! Да она психопатка! Да! Приезжай!
Я не знала, кому она звонила. Серёже-ремонтнику? Подруге? Не важно.
Участковый Иван Петрович — мужик лет пятидесяти, подтянутый с уверенной походкой и лицом человека, повидавшего на своём жизненном пути немало — вошёл в квартиру, оглядел бардак и вздохнул.
— Здравствуйте, гражданочки. Опять?
— Иван Петрович, — я вышла вперёд. — Это моя квартира. Вот документы. Они здесь не прописаны. Ни договора, ничего. Живут самовольно. Я прошу их выселить.
— Ах, ты дрянь!— Ленка выскочила из кухни, держа Пашку на руках. Ребёнок уже не плакал — он смотрел на всех большими испуганными глазами. — Ты мать хочешь на улицу выкинуть?
— Гражданка, — устало сказал участковый, — не орите. Я вас слушаю. У вас есть право на это жильё?
— Она моя сестра! — Ленка ткнула в меня пальцем. — Мы родственники! Она сама нам сюда пустила!
— Пустил — не значит подарил, — Иван Петрович повернулся ко мне. — Александра, вы готовы написать заявление?
— Да.
— О том, что они отказываются освободить помещение добровольно?
— Да.
— Тогда пишите. Я составлю протокол.
Ленка зашлась в крике. Пашка заплакал снова — на этот раз по-настоящему, с захлёбом. Мать поднялась с дивана, подошла к участковому и сказала очень тихо:
— Иван Петрович, вы же понимаете, у нас ребёнок. Куда мы пойдём? На мороз?
— Гражданка, — он развёл руками, — это не ко мне вопрос. Это вопрос к вашей дочери, которая вас пустила. И к вам самой — почему вы не искали жильё семь месяцев.
— Вы чё, мать с ребёнком на улицу гоните? — заорала Ленка. — Да я в прокуратуру! В жилинспекцию! Да я…
— Гражданка, угомонитесь! — гаркнул участковый так, что даже Пашка замолчал на секунду. — Закон есть закон.
Если собственник требует освободить жильё, а вы не имеете на него прав, вы обязаны съехать. Добровольно или принудительно.
— А принудительно — это как? — спросила я.
Иван Петрович посмотрел на меня с сочувствием.
— Саша, принудительно — это через суд. А суд — месяца через три.
Я сейчас составлю протокол, зафиксирую отказ. Дальше — в мировой суд. Но я вам сразу скажу: с ребёнком будет сложно. Суд может дать отсрочку. Месяц, два.
— Это невыносимо! Опять всё против меня? — у меня подкосились ноги. — Ещё неизвестно сколько времени ждать?
— А ты думала? — Ленка оскалилась. — Мы никуда не уйдём. Поняла? Я тебя засужу. Я всем расскажу, какая ты сестра!
В дверь постучали. Громко, настойчиво.
Я открыла — на пороге стояла тётя Зина из пятьдесят второй. Пенсионерка, вечно сующая нос не в свои дела.
— Что за крики? — она заглянула в квартиру. — Ой, а у вас тут что? Милиция?
— Полиция, тёть Зин, — вздохнул участковый. — Идите домой, не мешайте.
— А вот и не пойду! — тётя Зина вошла, как к себе. — Я свидетелем буду. У нас тут ребёночек маленький, которого , видите ли, выгоняют!
— Тёть Зин, это моя квартира, — сказала я. — Они живут у меня без прописки, без договора. Я их не выгоняю — я прошу съехать.
— А куда им? — тётя Зина подбоченилась. — У матери пенсия маленькая, сестра с дитём без работы. Ты же родственница! Должна помогать!
— Я и так помогаю. Но должен же быть предел! Я сама живу на съёме. Я после развода.
— А развод — это твои проблемы! — отрезала тётя Зина. — А мать — она одна. Её нельзя бросать.
У меня зазвенело в ушах. Я посмотрела на участкового. Он молчал — он был не на моей стороне, но и не на их. Он был на стороне усталости.
— Значит, так, — сказала я громко, чтобы слышали все, включая соседей, которые уже толпились в коридоре. — Я даю вам неделю. Добровольно. Если через неделю вы не съедете — я подаю в суд. И я выиграю, потому что закон на моей стороне.
— Неделю? — мать вскинулась. — А куда мы за неделю?
— Это не моя проблема, мама. Вы взрослые люди.
Я развернулась и вышла. Из квартиры, из подъезда, из их жизни.
Через стекло я увидела, как в окне моей квартиры, на третьем этаже, зажёгся свет. И чей-то силуэт — явно Ленкин — замер, глядя мне вслед.
Я отвернулась и пошла на остановку.
Прошла неделя. Они не съехали.
Я знала это. Я приехала на шестой день — вещи даже не начали собирать. На седьмой — то же самое.
Мать встретила меня на пороге.
— Саша, ну зачем ты так? Мы же договаривались — как только Ленка найдёт работу…
— Мам, ты что не видишь, Ленка не ищет работу? Она сидит в телефоне и жалуется подругам, какая я сволочь.
— Она ищет! Просто…
— Хватит.
Я зашла в квартиру, достала из сумки пакет с замками и новую ручку. Положила на видное место.
— Что это? — спросила Ленка, выходя из ванной с мокрыми волосами.
— Замки. Завтра я меняю их в двенадцать дня. Если ваши вещи будут в квартире — они окажутся на лестничной клетке.
— Ты не посмеешь!
— Лена, я уже посмела. Я вызвала полицию. Я подала заявление в суд. Я готова идти до конца.
Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Наверное, так и было. Раньше я всегда уступала. Раньше я была «дура», которая пускала, верила, ждала.
Раньше я была хорошей.
Теперь я была чудовищем. И, чёрт возьми, это чувство оказалось освобождающим.
На завтра в двенадцать дня я пришла с двумя понятыми — соседкой с первого этажа (она меня ненавидела, но согласилась за пятьсот рублей) и её мужем-дальнобойщиком, которому было всё равно.
Дверь была заперта. Я позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз. Ничего.
— Иван Петрович? — я набрала участкового. — Они не открывают. Что делать?
— Ждать. Или вызывать МЧС. Но МЧС вряд ли приедет на семейную ссору.
— У меня ключи есть. Я собственник. Могу открыть?
— Можете. Но лучше при мне.
Через полчаса приехал участковый. Я открыла дверь своим ключом.
В квартире было пусто.
Не то чтобы «вещи собраны» — пусто. Будто здесь никогда никто не жил. Диван — мой, раскладушка — моя, стол, стулья. Ни одной чужой вещи.
Я обошла комнату. Шкаф пуст. Ванна чистая. Кухня вымыта.
На подоконнике — записка. Материнским почерком, дрожащими буквами:
«Саша, прощай! Мы уехали к тёте Вере. Она нас позвала к себе. Ты сделала свой выбор. Надеюсь, тебе будет легче одной. Мама»
Я стояла с этой запиской в руках и не могла дышать. Понятые переглянулись. Участковый кашлянул.
— Ну, вот и всё, — сказал он. — Освободили добровольно. Радуйтесь.
Радоваться не получалось.
Я вышла на балкон. На детской площадке никого. Скамейки пустые. Январь, холодно.
И тут я увидела их. На автобусной остановке.
Мать, Ленка, коляска с Пашкой, два огромных баула и кошка в переноске. Они стояли спиной ко мне, ждали автобус.
Мне захотелось крикнуть. Побежать. Сказать: «Вернитесь, я дура, я всё равно пущу».
Но вместо этого я закрыла балконную дверь.
Потому что если я позову их сейчас — они вернутся. И никогда не уйдут. А я так и останусь девочкой, у которой нет дома.
Я села на пол посреди пустой комнаты. В моей квартире. В моём доме.
И впервые за два года — заплакала не от бессилия. А от свободы.
Спустя месяц я доделала ремонт. Светлые стены, новый диван, ламинат. Собаку забрала от подруги — Рэм спал на пороге и счастливо вздыхал во сне.
Ленка с мамой правда уехали на к тёте Вере. Потом — к какой-то дальней родственнице. Потом мать вернулась в свой недострой — утеплила кое-как одну комнату, живёт там. Ленка устроилась в доставку — по ночам, пока Пашка спит у матери.
Они не звонят. Я не звоню.
Иногда я захожу в соцсети — Ленка выкладывает фото с подписью «Самая дружная семья», и все такие счастливые. Без меня.
Иногда мне снится кошмар: я открываю дверь, а там — мать, сестра, ребёнок, кошка. И они говорят: «Мы навсегда». Я просыпаюсь в холодном поту.
Но потом слышу, как Рэм царапается в дверь. Встаю. Варю кофе. Сажусь на подоконник.
Моя квартира. Моя жизнь.
Жалею ли я, что осталась одна? Нет, не жалею. Я просто устала быть хорошей.
Не повторяйте этот путь. Лучше сразу говорите «НЕТ!». Или не говорите — и живите на съёме вечно. Выбор за вами.
Как по-вашему, права ли героиня , что выгнала родных на мороз? Ведь на душе, наверное , было , ох, как не спокойно?
С нетерпением жду ваши 👍 и комментарии 🤲🤲🤲 Будьте счастливы и успешны! ❤️ ❤️ ❤️