Давайте посмотрим на бесконечные слёзные просьбы россиян по поводу того или иного актуального для них события. Что в них общего и почему не вся активная оппозиция, а именно Виктория Боня была услышана и даже получила дополнительно сотни тысяч подписчиков?
А потому что услышали те слова, которые привычны: слова просящего, униженного и оскорбленного, не верящего в свои силы и возможность хоть что-то изменить к лучшему.
Вот она — королевична, живущая в хрустальном дворце жизнью, о которой я только мечтаю, — и она говорит за меня и вместе со мной о том, что я не решаюсь, боюсь сказать вслух. В том числе и о моем страхе. Она, как и Лев Толстой 120 лет назад, пытается донести до царя то, что не говорят ему бояре.
Бояре, во всем виноваты. А цари у нас самые лучшие — просто наивные.
Она говорит с Путиным так, как человек, который внутренне и не вставал с колен: «вы сильнее, вы умнее, просто услышьте нас». Это не бунт — это просьба о хорошем хозяине. Миллионы смотрят, потому что узнают себя: не равные, не граждане, а люди, которым обязательно нужен кто-то сверху — разобраться, решить, спасти. Там нет требования прав, там есть надежда на милость. Удобно, понятно, безопасно — как привычная клетка, в которой хотя бы кормят. А потому — холодильник наше всё.
А вот Лев Толстой, сотню лет назад величая Николая II «любезный брат», делает вещь куда страшнее: он лишает эту клетку стен, царя — венца небожителя. Ставит себя на один уровень с властью и призывает не «услышь нас», а «ты такой же и отвечаешь так же». Ты волею случая попал наверх. А вот это уже пугает. Потому что если царь — не выше, то и ты не ниже. А значит, нельзя больше прятаться за «они решат».
Поэтому Толстого слегка помнят (да, был такой чудак) — он требует невозможного: чтобы ты сам стал тем, кого так долго призываешь снизойти. А Боню смотрят и благодарят — за то, что она не требует от них ничего.