Шпаклевка на стенах еще не высохла, и кухня пахла так, будто в ней никто никогда не готовил. Людмила сидела на табуретке у окна, грела ладони о чашку. Заварка кончилась еще вчера, и в чашке был просто кипяток, но ладоням было все равно. Лампочка на голом проводе покачивалась от сквозняка, потому что окно закрывалось неплотно, монтажники обещали доделать на следующей неделе.
Обычный вечер. Только на календаре, приколотом к дверному косяку кнопкой, красным кружком была обведена сегодняшняя дата. Кружок нарисовала она сама, еще в январе. Зачем рисовала, если сказала всем, что отмечать не будет?
А ведь сказала. Обзвонила, предупредила. Стройка, мол, денег нет, не до праздников. Голос у нее тогда был ровный, деловой. Хороший голос, убедительный.
Просто она думала, что кто-нибудь не послушает.
Что Борис утром скажет не «подай отвертку», а что-нибудь другое. Что Татьяна позвонит, что Настя хотя бы напишет, а не позвонит ближе к вечеру, когда Людмила уже перестала ждать.
Борис вспомнил к полудню. Между двумя звонками прорабу, прижимая телефон плечом к уху, он заглянул на кухню и сказал:
– А, мать. С днем рождения тебя, что ли.
И ушел, не дождавшись ответа. Да Людмила и не успела ответить, она еще подбирала слова, когда дверь за ним закрылась.
Смешно. Столько лет вместе, а он до сих пор говорит «что ли», будто сомневается, стоит ли поздравлять. Или забыл, какой именно это день рождения. Круглый. Людмила и сама старалась не думать о цифре, но цифра никуда не девалась.
Она поставила чашку на подоконник и потерла пальцами виски. Кипяток уже остыл.
Вот что вспомнилось: прошлая осень, юбилей свекра. Людмила тогда два дня стояла у плиты. Рыбный пирог, холодец, салаты. Свекор сидел во главе стола, стучал вилкой по тарелке и рассказывал одну и ту же историю про армию, которую все слышали. Борис наливал ему водку.
Татьяна с мужем приехали, привезли дорогой коньяк в красивой коробке, Настя прислала открытку, потому что была в отпуске. А Людмила резала хлеб, меняла тарелки, мыла, накрывала, убирала. Ее поздравление свекру не запомнил никто, включая свекра. Зато пирог хвалили.
Она привыкла к этому.
Привыкла быть руками. Руки перемешивали тесто для Настиных тортов каждый март. Руки заворачивали подарки для Сони ночью, когда внучка уже спала.
На Татьянин день рождения она чистила картошку, пока Борис вешал шарики, которые Людмила купила заранее.
Сегодня руки лежали на коленях. Фартук висел на гвозде у двери, она его не надевала. И совершенно некому было готовить.
Соня забежала после школы. Рюкзак на одном плече, куртка нараспашку, от нее пахло жвачкой и холодным воздухом. Обняла, прижалась щекой.
– С днем рождения, ба!
И убежала к себе в комнату, которую Борис еще не доделал, там стояла только кровать и стол. Людмила слышала, как хлопнула дверь, потом заиграла музыка. Она потрогала щеку, к которой прижалась внучка. Теплая. Через полчаса потрогала еще раз.
От этого тепла стало хуже. Не лучше, а именно хуже. Потому что на контрасте.
Татьяна не позвонила. Людмила проверила телефон ближе к вечеру, ни звонка, ни сообщения. Зато в ленте ее соцсети появилось фото: Татьяна в новом платье, синем, с вырезом, в каком-то ресторане, рядом подруга. Улыбаются. На столе бокалы, тарелки, свечи.
Людмила посмотрела на фото и убрала телефон со стола. Красивое платье, кстати. Ей шло синее.
Настя позвонила в четвертом часу. Людмила увидела имя на экране и выпрямилась на табуретке, как школьница перед учительницей: ну вот, позвонила, помнит.
– Мам, привет! С днем рождения! Слушай, я тебе сейчас расскажу, мы такое видели!
И рассказала. Про отпуск, про море, про отель, в котором бассейн оказался меньше, чем на фотографиях, про местный рынок, где торговались за каждую мелочь. Про мужа Настиного, который обгорел в первый же день и ходил красный, как вареный рак.
Людмила сидела на табуретке, прижимала трубку к уху и говорила «ну надо же», «да ты что» и «ой, бедный». Хотела рассказать, как продвигается стройка. Или хотя бы как утром звенел будильник, а она лежала и думала: вот сейчас кто-нибудь позвонит.
Не рассказала.
Через полчаса Настя выдохнула и спросила:
– Ну а ты как, мам?
Людмила набрала воздух. Вот оно. Вот сейчас.
– А, подожди, я тебе еще не рассказала! Мы же еще в горы ездили, представляешь?
Воздух, который она набрала, вышел через нос, тихо, как из проколотого шарика.
– Здорово, – сказала она. – Рада за вас.
Еще полчаса про горы. Потом Настя попрощалась, сказала «целую, мамуль» и повесила трубку. Людмила положила телефон экраном вниз. Посидела.
Знаете, что самое обидное? Не то, что Настя не дала ответить. А то, что вопрос «ну а ты как?» Людмила задавала всем. Всю жизнь. Каждому. Борису после работы. Татьяне по воскресеньям. Насте, когда та звонила из другого города. Соне, когда та приходила к ней из школы.
Людмила спрашивала и слушала, и кивала, и запоминала. Кто с кем поссорился, у кого проблемы на работе, кому нужны деньги, кому сочувствие, кому просто молчаливое присутствие рядом.
А ей этот вопрос задавали редко. И еще реже дожидались ответа.
Настя скопировала фразу. Произнесла ее так же, как Людмила произносила, между делом, походя, на выдохе. Только Людмила всегда ждала ответа, а Настя нет.
Вечером Борис сидел в комнате, смотрел что-то в телефоне. Экран подсвечивал ему подбородок. Рядом на стуле лежала рабочая куртка, в кармане торчал складной метр. Пахло цементом и потом. Обычный вечер.
Людмила остановилась у притолоки и смотрела на мужа. Хотела сказать: ты даже не помнишь, что у меня юбилей. Ты говоришь «мать» вместо имени. Ты утром не обнял, не посмотрел в глаза, а просто бросил фразу между делом, как мелочь в карман.
Не сказала. Повернулась и ушла на кухню.
Там она села на ту же табуретку и посмотрела на свои руки. Пальцы были сухие, в мелких трещинах от шпаклевки и холодной воды. Ногти коротко острижены. На безымянном пальце врезалось обручальное кольцо, кожа вокруг него побелела.
Руки, которые пекли, мыли, заворачивали, гладили, чинили. Руки, которые все принимали как должное.
А может, сама виновата?
Сама сказала: не отмечаем. Сама всю жизнь делала так, что ей ничего не нужно. Сама отказывалась от подарков:
– Да ну, зачем тратиться, лучше на стройку.
Сама никогда не просила. Сама научила их, что Людмила обойдется. Что Людмила сильная. Что Людмиле достаточно знать, что все сыты и одеты.
Они не забыли, они поверили.
Людмила сидела на кухне и молчала. За окном темнело. Где-то за стеной капала вода: трубу еще не затянули, Борис обещал на выходных. Лампочка покачивалась, тени плыли по непросохшей шпаклевке.
Она не плакала. Плакать было не перед кем, а значит, незачем. Так ей казалось. Вот такая привычка: даже горевать, только если есть зрители.
Хотя нет. Не горевать. Показывать, что горюешь, а горевать она и так не умела. Она умела делать. Резать, месить, заворачивать, накрывать, но не горевать.
Людмила встала. Подошла к раковине, вымыла чашку. Одну. Поставила на сушилку, рядом с тарелкой от обеда, тоже одной.
Выключила свет.
На кухне стало темно. Только полоска фонарного света с улицы легла на голую стену.
Завтра утром приедут рабочие. Будут стучать, сверлить, ругаться вполголоса. Дом наполнится чужими голосами. А пока стояла тишина, пахло цементом, и на календаре у двери красным кружком была обведена дата, которую кроме Людмилы не помнил никто.
Хотя она и сама попросила не замечать ее. автор Даяна Мед